на мели

Непонятный распорядок в дни весеннего солнцестояния застает Феликса врасплох. Он опять кормил голубей до самой ночи, даже не задаваясь вопросом: «А почему вечер такой долгий?», — вот по какой причине в понедельник он встаёт усталым и разбитым. Это все из-за плохой привычки: ложиться поздно — вставать рано, когда птицы ещё спят, а солнце даже за горизонт выходить не собирается. Феликс — эстетик. И рассветы для него — искусство. Наблюдать, сидя на холодном окне многоэтажки, за тем, как огненный шар медленно выпускает своих ярких деток порезвиться на небе — верх наслаждения. Именно малыши дают начало небесной палитре, нанося на него первый розоватый, акварельный слой, разбавляя его голубыми каплями утреннего неба. Небесному светилу негоже на это смотреть, и оно медленно начинает показывать свою верхнюю часть черепушки из-за горизонта. Теперь солнце будет само дорисовывать небесное полотно, постепенно добавляя свои оранжевые и желтые краски. Спустя несколько минут, звезда возвышается над высокими крышами домов, а небо приобретает единый светло-оранжевый мягкий цвет. Феликс не хочет прощаться со своим утренним желтым другом, ему по душе компания светила, чем кучки грязных, лицемерных одноклассников. Пьяный отец, пришедший глубокой ночью, все ещё спит, громко храпя на старом бежевом диване. Ему нет дела до рассветов и закатов, что тут мелочиться, ему нет дела до собственного сына. Феликс смотрит на это опухшее лицо с отвращением и неприязнью. А ведь несколько лет назад улыбка не сходила с лица теперь уже заядлого пьяницы, а причиной была всего лишь одна женщина — мать Ли. Полжизни он посвятил этой женщине. Любил её, видел в ней богиню, дорожил, вкладывал всю душу в это хрупкое создание, но она покинула его не по своей воле. Со дня смерти любви всей его жизни улыбка на лице старика больше не появлялась. Горе съело отца с ног до головы, не оставив и намёка на нормальную жизнь. Парень это понимал, только вот чувства не обманешь. И его всегда, из года в год, волновал один и тот же вопрос: «Действительно, а нормально ли скрывать свои чувства? Не давать им волю, держать там, в своей плоти?» С самого детства детям вбивают в голову лозунг «нормальной жизни»: «Даёшь волю чувствам! Даёшь волю фантазии!». Только воли столько во взрослом человеке не найдётся, чтобы раскидываться ей налево и направо, как учили в детстве. То, что ты покажешь людям, либо грязно и отвратно поглотится и будет выплюнуто на грязный асфальт под предлогом: «Мерзкое нутро жалкого человечка, которое не заслуживает уважения и внимания столь высокого общества». Либо будет одобрено и понято такими же жалкими людьми, как и ты. Все мы театральньные куклы большого спектакля. Именно таков был мир для Феликса — грязный, жестокий, насквозь пропитанный запахом ненависти и гнева, который не выветришь. Феликс любит думать, очень много думать, анализировать, предполагать и рассуждать, только…сам с собой, где-то внутри, там, где ещё осталось хоть какое-то место для мыслей (ведь, все остальное — чужое гнилое мнение и осуждение). Он хочет полностью погрузиться в собственный омут, но ему мешает один единственный человек, находящийся в классе - учитель. Его грубый и низкий голос резко нарушает идиллию Феликса, которую он так тщательно создавал целый урок. Но замечания не следует, все учителя давно привыкли, что будучи лучшим учеником школы, Феликс часто занимается делами, которые далеки от урока. Ему позволяют. Его не трогают (нет смысла, полная подготовленность - тому подтверждение). Все оставшиеся уроки юноша рисует, что-то загадочное и непонятное, у него нет определенного стиля. Его черновики пользуются спросом у учителей искусства, а стихи на полях тетради — у учителей литературы. Только толку от этого нет. Ни стихи, ни рисунки не привлекают внимание людей. Коротко — у Феликса нет друзей, кроме тетрадных полей и потрепанных черновиков с набросками. День выдался удачный, но иногда погода полностью соответствует настроению. Сегодня весна хмурилась. Ясный небосвод затянулся серым полотном, солнце скрылось где-то в поднебесье. Парадокс. Ли еле перебирал ногами по мокрому асфальту, наступая в лужи так, что брызги оставляли свои пятна на потертых джинсах. Феликсу плевать. Лужи — единственное на чем можно выразить всю злость и агрессию. К сожалению (или к радости) брызгов становится вдвое больше. — Что ты делаешь? — Феликс вроде бы и рад, но голос почему-то становится особенно низким и грубым. — То же, что и ты. К слову, Феликс не хотел, чтобы кто-то трогал его именно сейчас, но опять же, почему-то, что-то не давало сказать простое и лаконичное «отвали». — Джисон, что ты хочешь? — Составить компанию? — парень свободно говорил в отличие от Ли, который через силу выдавливал из себя слова. — Тебе же в другую сторону, разве нет? — А тебя это так волнует, да? — Нет. А в общем, да, Феликса это волновало. Джисон не замолкал всю дорогу до дома Ли. Он рассказывал интересные вещи (так казалось Феликсу), как в школе, например, позавчера проходил футбольный матч, и что наша команда победила, взяв почетное первое место, а вчера был конкурс стихов (Феликс знал, но почему-то не пришёл), а сегодня было собрание учеников школы о том, чтобы дети приходили домой ровно в 21.00, дабы избежать побоев и других насильственных действий от всевозможных убийц, маньяков и так далее. Столько всего происходит вокруг юноши рядом, как можно не видеть и не слышать обо всем этом? — А ты почему на собрании не был? — А есть смысл? Джисона ввёл в тупик такой вопрос. Он видел, что Феликс совсем не в духе в последние дни, его это волновало больше всего и всех, и пускай, что Ли забыл про их детскую дружбу (нет, Джисон плачет в подушку каждую ночь, вспоминая об этом), из милого ребёнка он превратился в «серую мышку» так быстро, что Сон и глазом не успел моргнуть. Думая обо всем этом, он не заметил, что мышки давно уже нет в его поле зрения. Он ушёл тихо, даже не попрощавшись. Феликсу больно. На самом деле, он помнит все и даже больше. Отца он дома не застаёт, только пачку сигарет с ментолом, одиноко лежащую на столе, наверно, забыл, а может…наконец-то, что-то оставил своему сыну? Феликсу кажется, что его жизнь однообразна настолько, что даже закуривает он в одно и то же время. На часах восемь вечера. Весна. И хочется гулять (что Феликс, собственно говоря, и делает). Собирается он долго и медленно, думая, что время вместе с ним, но нет, на часах давно за девять (все послушные детки должны быть уже дома, но кого это волнует?). Он берет с собой скетчбук и карандаш HB (зачем - не понятно, темно же), запахивает джинсовую куртку и выбегает из подъезда. На улицах уже включили яркие фонари, детская площадка и вовсе пустует. Спокойствие. Идиллия. Тишина. Он решил не оставаться здесь, а пройти несколько кварталов, чтобы не встретить пьяного отца и избежать побоев. Ночью тихо. Только лунный свет нарушает уютную атмосферу Феликса, играясь с волосами и одеждой парня. Район был выбран удачно. Погас тухлый свет в последнем окне напротив. Темно. Феликс сел на красные облезлые качели, достав скетчбук и почти слегка заточенный карандаш. Яркий свет ручного фонаря быстро промелькнул по изрисованной белоснежной странице, и Феликс понял, что лучше бы он не выходил…