на мели

david correy - 247

— Малыш, а разве детки не должны быть уже в кроватках с пальчиком во рту? — грубый и в то же время расслабленный голос тихо прозвучал возле уха Ли. От шепота по телу пробила сильная дрожь, — Или без пальчика уснуть не можешь? Хочешь, помогу? — чувствуется мягкое звучание надменности в голосе, а чужой палец без спроса влезает и блуждает во рту Феликса, щекоча нёба и играясь с языком ( и как он докатился до того, что чья-то конечность гуляет в его рту?). Холодная рука с силой сжимает плечо паренька, а палец второй (наконец-то) оставляет в покое ротовую полость Феликса, отправляясь в карман хозяина. Бежать надо, пока рука опять не получила свою территорию для исследований на теле Ли, тогда паренёк, вспомнив о фильмах-боевиках, какие смотрит по вечерам на выходных, решает резко повернуться, проехаться кулаком по лицу и быстро сбежать, но стальная хватка видимо умнее, и взяв инициативу на себя -развернула просто, без ударов, сама. Чёрные, как ночь глаза смотрели в упор из-за слегка скошенной темной чёлки, огромная длинная толстовка болотного цвета, через которую выделялся расстёгнутый ремень(?), худые, кривые ноги, скрывавшиеся под чёрными джинсами, и кеды по классике - все это почему-то говорило Ли, что это обычный школьник, возомнивший себя «павлином». Синие венки на руках незнакомца то появлялись, то исчезали, давая понять о том, что человек нервничает ( Феликс обожает психологию, и этим все сказано). Пока он рассматривал черноволосого, не скрывая удивленного взгляда (даже забыв о том, что это мелкие хулиганы), незаметно на фоне появляются две новых фигуры — один блондин, другой шатен. Явно друзья этой тёмной личности, которая уже до крови вдавливает свои пальцы в плечо Ли. — Чанбини, ты что, любуешься им? — В гипноз вводит. Звонкий смех этих двоих нарушает ночную тишину, как гром посреди белого дня. — Заткнитесь, идиоты, я уже говорил, что скоро зашью ваши рты? — те, нервно сглотнув, быстро закивали головами в знак согласия. — Видите, наш малыш молчит, маленький ещё, наверно, года три от силы, эй, мелкий, чего язык проглотил, можешь скажешь хоть что-нибудь в знак вежливости? Ой, ребята, наш ребёнок рисовать умеет, — Чанбин, попутно говоря, берет в руку потрёпанный скетчбук и, облизывая пальцы, медленно перелистывает страницы одну за другой, — смотрите, как славно рисует. — Отдай. Феликс дрожит, боится, голос предательски понижается на целую октаву вниз, взгляд давно испепеляет всю эту компашку, ведь эти бумажки - самое драгоценное, что есть у Ли. — Ой, а кто это у нас тут заговорил, м? Неужели слова вспомнил? Надо же, твой рот имеет свойство раскрываться и издавать зву... — А темному мальчику больше не за что зацепиться? — резкий толчок и рука Чанбина слетает с плеча мальчишки, — Что молчим, язык проглотил? Только после сказанных слов и удара, когда лицо напротив нахмурилось, оскаленная улыбка растянулась на пол-лица, а руки сжались в кулаки, Феликс осознал, что только что натворил. Казалось, что вся жизнь пронеслась перед глазами, казалось, что это чертов конец жизни, ведь за такие проделки его забьют до смерти. Зажмурившись и набрав последний воздух в лёгкие, он полностью приготовился к первому удару в челюсть, которая явно скоро повиснет лишь на одном сухожилии. Но думать о смерти оказалось ещё рано...Спокойно умереть никогда не получится. — Феликс, черт возьми, беги! И Ли как током ударило, быстро вскочив с качели, рванулся из всех сил, что были, но за ним бежал ещё кто-то. Джисон. И кто знает, как он тут оказался, откуда он узнал, что Ликс в опасности, ведьма что ли ? Но вопросы уходят на второй план, когда хватают за воротник толстовки и пихают в подъезд, в кладовку, закрывая дверь и со скрипом поворачивая ключ. За дверью слышны крики и угрозы, о том, что они ещё доберутся до них, а так же различные «имена»: ублюдки, мудаки, бабы-трусихи, малышня и так далее. Сердце бешено колотится в груди, словно готово выпрыгнуть и порвать грудную клетку парня прямо сейчас, дыхание совсем не дыхание, а какие-то отрывистые глотки воздуха, ноги подкашиваются, руки трясутся. Мозг Феликса совсем отключается от реальности, когда тот машинально хватается за волосы, медленно скатываясь по стенке, как и горячие солёные слёзы вместе с ним, только по красным щекам. Но в чувства парня приводит еле слышный шёпот вперемешку с хрипом: — Феликс, ты в своём уме? Ты чего так поздно на улицу пошёл гулять, да ещё и один? Или ты думаешь, я вечно буду тебя караулить? Надо было тебя со мной на собрание тащить, чтобы ты услышал, блять, что не нужно шастать ночью, а если бы тебя до смерти забили? А если бы они что-то сделали с тобой? Чего молчишь? Стыдно? Неужели у тебя хоть какие-то чувства остались. — голос Сона дрожал, будто сейчас на крик сорвётся или на слёзы. А Феликс молчал, молчал, ибо не знал, что ответить. Стыдно. Ещё как стыдно. Что можно сказать человеку, который так о тебе заботится после смерти матери, едой делится, если Ли совсем упасть тянет от бессилия, вещи берет на стирку, ибо тот ничего не умеет, денег даёт на пачку сигарет, когда те кончаются, и у Феликса ломка начинается. А Ли что? Ничего. Абсолютно ничего. Только косой взгляд и улыбка, перекошенная, натянутая, и такая слабая ( как и её хозяин внутри). В Феликсе давно сгорели все чувства. Ничего живого. Только его плоть. А внутри все бабочки сдохли. Джисон смотрит, смотрит с жалостью и любовью, ведь знает всю его жизнь, знает о пожаре внутри друга, знает, только вот сделать ничего не может. Не может. Ведь Феликс как роза, такая красивая, а лепестки бархатные-бархатные, приторный запах голову кружит, только вот чтобы ощутить всё это, нужно шипы колючие пройти через боль и страдания. Феликс даже «не как роза», а и есть роза - такой мягкий, такой притягательный, и барьер имеет - шипы, колючки, которые полностью закрыли всю прелесть «цветка». Только цветы живут, хоть и мало, а Феликс выживает, хоть и долго. Мокрые дорожки высохли, отчего кожу немного стянуло. Тело успокоилось, а разум вернулся в реальность полностью. Джисон молча помог встать Феликсу и направился к двери. И вот они уже стоят у знакомой квартиры, мнутся и смотрят в пол, ибо слова не так важны сейчас, они никогда не важны, может, они думают, что стены за них все скажут? Или соседи? — Отец дома? — лаконично. — Если ты хочешь остаться у меня, то он даже не заметит. — Феликс отвечает медленно, будто тянет время, только вот зачем? — Голодный? — А ты? Да. Они голодны. Голод объятий, голод любви, голод дружбы, голод понимания и голод ночных разговоров обо всем, голод прогулок под дождём или палящим солнцем. И оба понимают, что речь не о еде, но отвечают в один голос одно короткое «нет». На улице ночь. Холод, бросающий в дрожь. Потрёпанный диван. Старые рисунки на стене. Два друга. Объятия. Мокрые дорожки. Привкус соли во рту. Молчание. Слова и не нужны.