Я просто нашел человека

Неизвестно, кто спал хуже в эту ночь: хозяин квартиры или его теперь уже не совсем непрошенный гость. Ньют всю ночь дрожал, метался на диване, клацал зубами и тихо стонал во сне. Эти звуки разбудили Томаса за час до рассвета, и он раздраженно пытался натянуть одеяло на голову, но, окончательно проснувшись и поняв, в чем дело, сполз-таки с кровати и отправился на кухню за водой. Вернувшись, потряс Ньюта за плечо: тот весь горел и, кажется, бессвязно бормотал что-то сквозь сжатые зубы. Спросонья Томас даже не стал вслушиваться, но имя Чака все равно остро резануло по ушам. Очнулся Ньют не сразу, и только спустя пару минут резко распахнул невидящие глаза и пронзительно заорал, махая руками. - Тихо, тихо, это я, - Томас поднял руки в предупредительном жесте. - Я Томас, помнишь? Несколько секунд Ньют пытался сфокусировать на нем взгляд, после чего хрипло переспросил: - Томми? - Да, Томми, - согласился он и протянул стакан воды. - Ты разбудил меня. Держи, попей немного. Ньют кивнул и дрожащими пальцами забрал стакан, но губы у него тряслись так сильно, что струйка воды пролилась мимо и потекла по подбородку, груди и затерялась в пледе. - Давай сюда, - устало сказал Томас и поставил стакан на столик. - Я сейчас. Вынув одну таблетку жаропонижающего и две - обезболивающего, он запихнул их Ньюту в рот и сам поднес стакан к его губам, второй рукой придерживая вспотевший затылок. Проглотив таблетки, Ньют откинулся на подушку и закрыл глаза. - Соберешься подыхать - ори. Если нет, то, пожалуйста, постарайся потише стучать зубами, - это предполагалась как шутка, но вышло как-то смазано, и Томас замолк. Ньют не ответил - только застучал зубами еще пуще. Вздохнув, Томас стянул с кровати свое одеяло и укрыл им дрожащее тело блондина. Вынув из шкафа чистую простынь, он укутался в нее и рухнул на кровать. Остаток ночи прошел без сна. Ньют успокоился, только когда совсем рассвело, а до будильника оставалось часа полтора, но Томас больше не смог уснуть. Встав по будильнику, он попытался его разбудить, но не вышло, поэтому и повязку менять он не стал. Не очень хорошо, ну да черт с ним. Томас в полудреме отправился на занятия, в полудреме отсидел две лекции, в полудреме слышал монотонный жужжащий звук, с которым Минхо беспрестанно ему что-то втолковывал, и только к третьей паре его голова более или менее начала соображать. Он наблюдал, как преподаватель что-то говорил, чувствовал вибрацию телефона в кармане - наверняка Минхо пишет, чтобы не разговаривать вслух, вот он сидит слева и дергает его за рукав - и ему казалось, что он слышит звук, с которым капли дождя стекают по внешней поверхности окон. Не стучат по ним, а именно стекают. Этот звук породил в голове один-единственный вопрос: чем ты думал, Томас? Чем ты думал, когда вчера вечером поддался порыву всеобъемлющей жалости и буквально пригласил Ньюта жить у себя? Чем ты думал, когда пропустил мимо ушей то, что его хотели убить? Чем ты думал, когда не понял, что слово "убить" должно было немедленно запустить механизм, который приводит в движение тощее тело блондина и отправляет его в увлекательное путешествие, начало которого находится в квартире Томаса, а конец - неизвестно, однако как можно от нее дальше? Чем ты, черт подери, думаешь сейчас, когда по-прежнему не осознал одну простую мысль: после слова "убить" нужно гнать Ньюта восвояси - и неважно, что этого места не существует - и надеяться, что отголоски страшного слова "убить" никак не коснутся его, Томаса. Он попытался осознать слово. Повертел его так, этак. Попробовал на вкус, погонял на языке - в воображении, естественно, иначе не в меру внимательные однокурсники услышат и решат, что у него не все дома. Однако смысл все равно ускользал, тонким слоем размазываясь по внутренним стенкам черепа. Мысли тянулись лениво, словно застряли в тягучей густой массе вроде той каши, что продавали в студенческой столовой. Нет, технически Томас прекрасно знал, что означает слово "убить", однако воплотить его в реальность, связать с бледным покрытым испариной лицом Ньюта почему-то не получалось. Убийства были чем-то далеким, из другого мира, не из того цивилизованного, сумбурного, но вместе с тем подчиненного строгой системе мирка, в котором жил Томас. Самым странным было то, что при мысли о том, что будет правильным все-таки выгнать Ньюта, Томас чувствовал ничто иное, как смущение. Он будет выглядеть полным идиотом, когда скажет Ньюту об этом сразу после того, как сам же предложил ему остаться. Он даже видел у себя в воображении, как блондин ухмыляется и издевательски-насмешливым тоном выдает нечто вроде: "Что, Томми, мне надо паковать чемоданы? Надо было слушать маму, она сразу сказала, что так будет. Поживу у нее". Мысль была идиотской во всем: начиная тем, что никакой мамы у Ньюта не было, и заканчивая тем, что блондин четко дал понять, что подобные шуточки его больше не интересуют. Однако избавиться от пакостного чувства дискомфорта и, возможно, вины было не так-то просто. Он же будет настоящим посмешищем, когда вернется вечером домой и велит Ньюту уходить. Да и что он ему скажет? "Извини, я передумал"? "Знаешь, у меня позднее зажигание, и я только что осознал, что тебя хотели убить, поэтому проваливай"? "Я не смогу прокормить тебя, а у тебя нет денег, поэтому тебе лучше пожить в другом месте"? Томас рассеянно прикинул, а действительно ли он не сумеет прокормить Ньюта. Вряд ли он много ест, достаточно одного взгляда на него, чтобы понять это. Конечно, с закрытием летнего сезона в "Птице" его доходы поубавились, однако хлынувшие толпой с наступлением осени богатенькие студенты, живущие в самых престижных районах Манхэттена, почти компенсировали это. Пожалуй, он бы смог некоторое время содержать и себя, и Панчо, и этого Ньюта. Другой вопрос - а зачем? Было бы странно не просто оставить у себя жить незнакомого человека, но еще и оплачивать его существование. С другой стороны, оставить его в квартире и запретить есть свои продукты - еще более нелепо. Томас внезапно одернул себя: его мысли ушли в несколько ином направлении, нежели он рассчитывал. Вопрос о пропитании Ньюта и возможных тратах на его содержание не имеет смысла, ведь Ньют не останется в квартире Томаса ни на день дольше. Ведь так? Или все-таки не так?.. Как же неудобно будет ему это сказать. Лучше бы он сам все понял. Или вообще уже исчез к тому моменту, как Томас вернется домой. Минхо особо чувствительно ткнул его локтем в бок. Томас вздрогнул, заморгал и осовело глянул на друга. Оказывается, пара закончилась. Минхо спрашивает что-то про костыли, причем, судя по его лицу, уже не в первый раз. Какие костыли? Ах, костыли… Пока они с Минхо ехали к последнему за костылями, Томас пытался сформулировать фразу, которую он скажет Ньюту, выставляя его вон. Томас не знал, лучше ли сделать это вежливо или, наоборот, как можно более бесстрастно. Пока Минхо ходил к себе в общагу, Томас ждал его у машины и медленно курил. Пока они ехали к нему домой, Томас кусал губы и слушал, как в кузове стукаются друг о друга металлические трубки. Интересно, внутри они полые? Наверняка полые. Минхо что-то говорит, и Томас ему отвечает, но почему-то нить разговора от него ускользает. Единственное, постоянно звучит имя Ньюта, и оно сбивает с размышлений о том, что лучше ему сказать по возвращению домой. Минхо останавливает машину у подъезда и извиняется, что не может зайти - у него тренировка. Почему он извиняется-то, рассеянно подумал Томас. Ньют уже не спал, а просто лежал на диване, уставившись в потолок. Панчо дремал на подоконнике. Когда Томас вошел в комнату, Ньют повернул голову в его сторону и сказал: - Привет. - Привет. - Что это у тебя? Томас облизнул губы и неуверенно прислонил костыли к стенке рядом с диваном, чтобы Ньют мог до них дотянуться. - Минхо как-то ногу ломал, скакал три месяца на костылях. Он одолжил их тебе, чтобы ты мог передвигаться. Левая бровь Ньюта слегка приподнялась. - Правда? Эм, здорово, спасибо ему. На журнальном столике рядом с диванов валялись пустые упаковки от таблеток, оставшиеся с ночи. - Извини, я как-то не подумал оставить тебе воды перед уходом, - пробормотал Томас. Фраза, которую он придумывал последние пару часов, упорно не желала складываться. - Да я так проглотил, - пожал плечами Ньют. Кажется, ему тоже неудобно. - Я схожу в ванную? - Иди, - Томас тоже пожал плечами. Ньют с кряхтением сел и, неуклюже двигая конечностями, оперся на костыли. До ванной он шел долго, неуверенно ступая и приспосабливаясь к непривычным металлическим поручням. Томас так и не сказал ничего, ему показалось странным сообщить Ньюту, что он должен уйти, когда он направляется в уборную. После долгой возни в ванной послышался звук льющейся из крана воды. - Ньют? Что ты там делаешь? - Моюсь. Вернее, пытаюсь, - послышалось из-за двери. Томас слегка замешкался: ему почему-то не пришло это в голову, хотя было, вроде как, очевидным. Ньют с первого дня благоухал, мягко говоря, не розами. - Я возьму твой шампунь. Не просьба, скорее просто оповещение. - Хорошо. Зови, если вдруг что. Ты точно справишься? - Хочешь помочь? - его тон был насмешливым, и Томас на секунду удивленно замолк. - Справлюсь как-нибудь, не маленький. Томас смущенно потоптался под дверью. - Только ты это... Повязку не мочи, хорошо? Ньют фыркнул. Он пробыл в ванной очень долго. Томас успел дважды сходить покурить, поесть позавчерашние макароны с сыром и улечься на кровать в обнимку с ноутбуком. Звук льющейся воды в ванной прекратился и Ньют проковылял к дивану. С его волос капала вода, а вокруг пояса было затянуто Томасово полотенце. Он безвольно откинулся на диване, прикрыв глаза - похоже, поход в ванную отнял больше сил, чем у него имелось. Не открывая глаз, он попросил бинтов и "всей той чепухи, которую вы там накупили". Когда Томас приблизился к нему, он мотнул головой и сказал: - Я сам. Однако пальцы тряслись и не слушались его, поэтому Томас принялся сам перевязывать его рану. Ньют поджал губы, но возражать не стал. Затем Томас обработал рану на плече, автоматически замечая, что с ней все в порядке и она скоро заживет. - Чувствую себя овощем. - Ты и есть овощ, - брякнул Томас, сам не зная, что хотел этим сказать. В любом случае эти слова произнести было легче, чем до сих пор не сформулированную фразу. А вот ее говорить почему-то совсем не хотелось. - Есть хочешь? - Хочу. Ньют набросился на резиновые макароны так, словно они были самой вкусной едой за всю его жизнь. Томас вновь переместился на кровать и включил музыку, чтобы хоть как-то избежать неловкого молчания. Обычно тишина не угнетала его, он к ней привык, однако теперь чувствовал себя не в своей тарелке. Судя по всему, Ньют тоже. Не зная, чем себя занять, Томас окинул взглядом свое жилище и понял, что оно переживает не лучшие деньки: на обивке дивана кровь, она же бурыми разводами темнеет на полу, повсюду валяются обрезки бинтов и упаковки с таблетками, плед "Хеннеси" сплелся в бесформенный комок с одеялом, и теперь они вместе ютятся на краю дивана. Пожалуй, с этим надо что-то делать. Он вздохнул и этим вздохом попытался согнать с себя последствия бессонной ночи. Голова гудела. Пока Томас убирался, Ньют тихонько сидел на кухне и не показывал носа оттуда. Некоторое время спустя он шумно проковылял в комнату и попросил прилечь на кровати - он устал. Томас кивнул и, кинув на него быстрый взгляд, выудил из шкафа тканевые спортивные штаны и домашнюю футболку. - Вещей у тебя, я так понимаю, нет. Возьми пока это, потом что-нибудь придумаем. Ньют кивнул и натянул штаны на голое тело, позже проделывая то же самое и с футболкой. Его, кажется, опять начинало лихорадить. Томас с усердием оттирал стену возле дивана, чтобы не смущать переодевающегося Ньюта - или самому не смущаться. Одежда болталась на его тощем теле, но это все же было лучше, чем мокрое полотенце на бедрах. Как это обычно бывает, изначально предполагаемая часовая уборка затянулась до глубокой ночи. В том, что засохшая кровь была повсюду, не было ничего удивительного, однако Томас все равно каждый раз удивлялся, обнаруживая очередной засохший след на стене, на ручке балкона и двери в туалет, на раковине в кухне, на входной двери, на стене в коридоре, на шкафчике в ванной… Вывести кровавые пятна с дивана до конца не получилось, придется закрывать их пледом. Все вещи, пострадавшие за последние два дня, были отправлены в стирку, а лоскуты Ньютовых джинс и другие его вещи, кроме куртки, Томас просто выбросил, не встретив особых возражений со стороны владельца. Куртку пришлось замочить с пятновыводителем. Все это время в квартире стояла давящая тишина, нарушаемая лишь периодическим шумом воды, звуком трения тряпки о поверхности, да редким мяуканьем Панчо. Томас не знал, о чем говорить с Ньютом, да и не особо хотел. Ему становилось хуже, он натужно дышал, а влажные волосы прилипли ко лбу. Томас снова напоил его таблетками. Выставлять его за дверь прямо сейчас теперь уже не казалось такой уж хорошей идеей, и Томас поддался жалости - а может, трусости. Когда он закончил приводить квартиру в порядок, Ньют уже беспокойно спал на его кровати, кутаясь в простынь, и Томас вновь укрыл его одеялом и растянулся прямо на ковре - диван был еще мокрым - и так не сказал непридуманной фразы. Томас не сказал ее и на следующий день, и через день, и через два. Он каждый раз говорил себе, что не сейчас, что он сделает это позже, но прекрасно знал, что это неправда - знал это, наверное, еще тогда в аудитории, когда дождевые капли стекали по стеклу. Все связанные с этим мысли он упорно игнорировал, и они тревожным комком копились где-то на фоне. Да, Томас отлично умел сбегать от проблем, это он усвоил уже довольно давно. Присутствие другого человека в квартире было вроде как и незаметным, но в тоже время доставляло привыкшему жить одному Томасу немалый дискомфорт. Ньют вел себя тихо, не тревожил его без повода и вообще старался делать вид, что его здесь нет. Он большую часть дня лежал или сидел на диване и смотрел перед собой, а Томас поражался, как можно столько времени не двигаться, и, кажется, иногда замечал на его лице выражение ребенка, потерявшегося в супермаркете. С каждым днем его лихорадило все меньше, и он говорил, что нога почти не болит, хотя Томас видел, что это не так. Спал Ньют по-прежнему беспокойно, что-то бормотал во сне и один раз даже проснулся с криком. Позже он никак это не прокомментировал и делал вид, что не расслышал вопроса. Томас немного злился. Он менял ему повязку раз в сутки, а к пятнице Ньют уже окреп настолько, что мог делать это сам. Они почти не разговаривали: Томас не знал, о чем, да и Ньют, похоже, не горел желанием заводить разговор. Он не спрашивал его о тех вещах, о которых обычно спрашивают малознакомых людей: учеба, хобби, детство, планы на будущее, работа, интересы… То ли Ньюту было неудобно спрашивать, то ли ему было неинтересно. Сам Томас тоже ни о чем не спрашивал, но в его случае причина была в другом: любой вопрос непременно вел к образу жизни Ньюта, а это, в свою очередь, так или иначе сводилось к семье, а говорить об этом Томас бы не решился. Любой разговор на бытовую тему - а других почти не было - клеился плохо, в воздухе повисали тяжелые минуты неловкого молчания, и Томас думал, что он еще не встречал человека, которой был бы более некомфортным в общении, чем Ньют. Блондин был колючим, резким и грубым несмотря на обманчиво-хрупкий вид, и Томасу все чаще приходило на ум сравнение с мокрым воробьем - маленьким и злым комочком. Чужое присутствие остро ощущалось Томасом, и он болезненно переживал вторжение постороннего в свою квартирку, в свой маленький мирок, в свою неприкосновенную зону комфорта. Он бы в любом случае переживал подобное вторжение с некоторым дискомфортом, привыкший безраздельно владеть пространством вокруг себя, однако то, что нарушителем его личных границ стал именно Ньют, усугубляло ситуацию. Обычно скачущее галопом время с непривычки тянулось медленно, и когда к пятнице Ньют прожил у него всего несколько дней, Томасу уже казалось, будто прошли недели. В четверг Томас вернулся из университета и застал Ньюта читающим огромную книгу - сборник всех произведений Толкина. Эту книжку Томас хранил с детства и среди всех прочих книг выделял особо, трепетно храня память о первом восторге, который он испытал, погружаясь в дивный мир Средиземья. - Ты копался в шкафу? Ньют поднял голову от книги; брови его были сведены к переносице, а губы блестели. - Нет, я только взял книгу, больше никуда не смотрел. Я видел, что ты там их держишь, когда ты открывал шкаф. Извини, что не спросил, но тебя не было, а мне осточертело валяться без дела. - Ладно, - на автомате ответил Томас, бросая сумку рядом с кроватью. - Любишь Толкина? - Нет. То есть не знаю, я только начал. Это был первый личный вопрос за всю неделю. - А почему выбрал эту книгу? - Она самая потрепанная из всех. Вот и весь разговор. Вновь почти осязаемое молчание, от которого Томас скрылся на кухне. Он вообще постоянно избегал общества Ньюта то на кухне, то в ванной, то на балконе, начав тем самым курить в полтора раза больше, чем обычно. Иногда он делился сигаретой с Ньютом, который сам не просил, но Томас взглядом заядлого курильщика определял, что ему нестерпимо хочется. Ньют не тревожил его, пока он занимал балкон, и неуклюже вваливался туда, когда Томас заканчивал, долго пристраивая костыли и помещая свой тощий зад на старенький стул, что одиноко пристроился в углу. В противоположном углу хранились непонятные тазики, веники и принадлежности для ремонта - бригадир обещал забрать их в течение недели после заселения, однако не забрал. В субботу по пути на работу Томас сонно думал, что Ньют ему неприятен. Не противен, не отвратителен, не раздражающ - просто некомфортен. Однако он все равно до сих пор не попросил его уйти. Смена выдалась долгой. Нехватка персонала никак не беспокоила управляющего "Птицы", а вечеринка, организованная в честь очередного выходного, на этот раз была масштабнее, чем обычно. Томас явственно ощущал, что скучает по всем летним официантам - лишние руки сейчас были необходимы, как воздух. Обычно, когда он открывал завтраки, то покидал "Птицу" еще до полуночи, однако сейчас отпускать его не стала даже Шерон - самая мягкохарактерная из менеджеров. В итоге Томас вывалился из "Птицы" ближе к трем, проработав двадцать часов и не чувствуя ног. Не в первый раз он подумал, что завидует всем этим офисным работникам, которые сидели за своими компьютерами в теплом помещении, в жару обдуваемым кондиционером, и спокойно пялились в мониторы, а не носились, как подорванные, по душному пропахшему дорогим алкоголем залу, расталкивая разгоряченные тела и одной рукой удерживая поднос с несколькими литрами жидкости, разлитыми по шатким бокалам на высоких ножках. На самом деле он так не думал, но прямо сейчас ему нестерпимо хотелось, чтобы он считал именно так. Как-то раз Джек говорил в курилке "Птицы", что средний официант проходит за один рабочий день под двадцать миль. Томас был уверен, что сегодня осилил не меньше тридцати. Тело пульсировало в такт музыке, доносящейся из "Синей птицы". По дороге от метро Томас купил пива. Доставая из бумажника деньги, он вдруг вспомнил, что дома есть еще один человек - и впервые за неделю эта мысль не принесла с собою раздражения. По пьяни Томас всегда становился щедрее, добрее и сентиментальнее - в порыве чувств мог отдать какому-нибудь попрошайке последнюю десятку. В такие минуты он напрочь забывал о завтрашнем дне. В минуты же сильнейшей усталости включались примерно те же механизмы, однако в этом случае о завтрашнем дне он не забывал, а осознанно о нем не думал. Поэтому, не колеблясь ни секунды, он купил пива и Ньюту - в кои-то веки не будет бухать в одиночестве глубокой ночью. Только нашаривая в темноте замочную скважину, Томас вспомнил, что Ньют, должно быть, давно уже спит. Но Ньют не спал - он читал, сгорбившись над книгой. На предложенное пиво он поднял брови и удивленно уставился на Томаса. - Погнали курить. Я устал, как черт, - махнул рукой последний, направляясь к балкону. За спиной послышалась возня и глухой перестук резиновых набалдашников. Позволив Ньюту взгромоздиться на единственный стул, Томас открыл пиво и закурил. Неожиданно его внимание привлекла маленькая деталь, которую он не замечал раньше: на большом пальце левой руки у Ньюта было серебряное кольцо. Ничего особенного: широкий, почти в полдюйма, плоский ободок без камней или гравировки. - Оно всегда у тебя было? - спросил он неожиданно даже для себя. - Что? - мгновенно спросил Ньют. - Кольцо, - Томас кивнул на его руку. - Кольцо? Ну да, всегда, - Ньют выглядел слегка озадаченно. - А что? - Нет, ничего, просто. Не замечал раньше… Почему на большом пальце? Это что-то означает или просто так? - Просто так, - Ньют пожал плечами. - От отца досталось. Вроде семейной реликвии. - А, понятно. Желание продолжать задавать вопросы тут же исчезло, поэтому Томас просто переминался с ноги на ногу и с преувеличенным интересом рассматривал то бутылку, то тлеющую сигарету, то пол у себя под ногами. - Как книга? - наконец, спросил он, не выдержав молчания. - Хорошо, - сказал Ньют. - Я сначала фильм посмотрел, тогда еще маленьким совсем был, он мне не понравился. А потом прочел книгу, утонул в ней, через некоторое время пересмотрел фильмы и теперь их тоже обожаю, - сказал Томас. Слова вылетали изо рта медленно, будто сопротивлялись. - Я не смотрел фильмов. - Ааа… Посмотри как-нибудь. Конечно, они многое вырезали в фильме, но книга ведь огромная. Бомбадила, правда, жалко, крутой персонаж, хотел бы посмотреть на него на экране. - Я еще не дошел до него, - Ньют отхлебнул свое пиво. - Он появится после того, как Фродо с друзьями выберутся из Могильников, кажется. Я сам смутно помню, давно читал. - Фродо? - Ну, главный герой. - Я думал, там Бильбо главный герой, - Ньют выглядел слегка растерянно. - Ну Бильбо важен, конечно, но… Так ты "Хоббита" читаешь? - понял Томас. - Ну да. Он идет первым. - Ясно, - протянул Томас. - Я думал… Ну, в общем, ладно. "Хоббит" очень хорош. - Больше похоже на детскую сказку, - пожал плечами Ньют. - Это и есть сказка. - Любишь сказки? - Нет, - ответил Томас. - Ну то есть я их не люблю, но и не не люблю. Короче, мне просто нравится эта. - Чем? - Не знаю. Нравится, и все. Ньют помолчал. - "Властелин колец" - тоже сказка? - спросил он. - Не совсем. Там более мрачная атмосфера. - В плане? - Слушай, вот начнешь читать, и поймешь, - Томас не собирался говорить резко, но почему-то фраза получилась резкой. Разговаривать с Ньютом было странно. Вновь повисло молчание. Они пили пиво и курили, Томас смотрел на горящие во тьме окна соседних домов - не в конкретные, а вообще. - Гулял? - спросил Ньют. Забывшись, Томас не сразу понял вопрос. - Что? - Я спрашиваю, ты гулял с друзьями или что-то вроде того? Томас удивился. За все дни, что Ньют жил у него, он еще ни разу не спрашивал, куда Томас уходит или как проводит свое время, а теперь вдруг спрашивает, гулял ли он субботним вечером, будто они самые обычные друзья или даже просто знакомые. - Нет, работал. - Не знал, что ты работаешь. - Официантом в ресторане. - Нравится? Томас пожал плечами. А потом его неожиданно понесло - то ли от пива, то ли от того, что в нем скопилась потребность хоть немного притереться с человеком, с которым он жил в одной квартире, но который при этом казался настолько далеким, словно прилетел с Марса. Недельное молчание вылилось в спонтанный поток нужной и ненужной информации: он рассказал, что такое "Синяя птица", как впервые попал туда, как шарахался от геев - Ньют улыбнулся, кажется, впервые за все время, и пробормотал что-то в духе: "ну тогда все понятно". Томас засмеялся. - Мне, в целом, нравится моя работа, - говорил он. - Она позволяет мне оплачивать счета и кормить эту наглую морду, - он кивнул в сторону комнаты, где на его кровати свернулся клубочком Панчо, - да и себя тоже. Но в такие дни я ненавижу "Птицу" - двадцать часов беготни и ни минуты покоя. Еще попадаются всякие идиоты. Да и вообще, когда постоянно работаешь с людьми, то быстро понимаешь, что они все долбанутые на голову. Сегодня один мудак всерьез возмущался, что его свекольник холодный. Ничего, что это блюдо в меню в разделе "Холодные супы"?.. Еще один спрашивал, почему киноа подается без горчицы. А с чего бы? Хочешь горчицу - скажи, - Ньют не знал, что такое киноа. - Крупа такая. По ней все с ума сходят, потому что она дохуя какая полезная и все такое. Забавно наблюдать, как восьмидесятипятикиллограмовая барышня заказывает диетическое блюдо и молочный коктейль на обезжиренном молоке. Ничего, что в нем мороженое? И потом все эти пафосные людишки теряют голову и скачут в переполненном зале, как умалишенные. Когда-нибудь продирался сквозь толпу? А с кучей тяжеленных бокалов? Порой ты часов пять не можешь не то что присесть, но даже поссать. Про перекур вообще молчу. Не всегда, конечно, только если запара, как сегодня. Она обычно к вечеру начинается, но по входным совсем атас. Я не жалуюсь, просто в такие дни, мне кажется, что я весь мир ненавижу. - Ты жалуешься, - хмыкнул Ньют. - Да нет же! - возмутился Томас, но тут же замолк. - Наверное… просто надо поспать, и мир вновь станет прекрасен, а люди - плюшевыми зайчатами, - он запоздало поморщился: "Птицевский" сленг со всеми его "зайчатами", "котиками", "дорогушами" и прочими приторными словечками, которые использовали в общении официанты, слишком глубоко в него въелся. - Я думал, ты неисправимый оптимист, который любит людей. - Хочешь сказать, наивный безмозглый идиот? - уточнил Томас, улыбаясь. Ньют тоже слабо улыбнулся. - Вроде того. Твой друг Минхо выглядит поумнее. И не таким добреньким. Томас закатил глаза. - Ты поаккуратнее, я, может, и добренький, но не надо меня провоцировать. - Да, Минхо говорил, что у тебя мозги набекрень, - вспомнил Ньют. - Теперь понятно. - Ну тебя, - отмахнулся Томас. - Кстати зря ты так про Минхо, он вовсе не злой. Может, резковатый, но он бы тоже не смог выставить тебя на улице в такой ситуации. Орал бы и матерился побольше меня, но не выгнал бы на верную смерть, - он вытащил еще одну сигарету и протянул пачку Ньюту. Ньют потупил взгляд. Это был первый раз, когда они напрямую заговорили о том, что Томас приютил Ньюта - и Томас вдруг вспомнил, что блондин ни разу не сказал даже элементарного "спасибо". Еще ему пришло в голову, что за этот вечер они сказали друг другу больше слов, чем за все время их знакомства, вместе взятое. - Мог бы хоть поблагодарить. - Спасибо. - Да я не про сигареты, - пробормотал Томас. - Я тоже, - лицо Ньюта сделалось серьезным. - За все спасибо. - Аа… Пожалуйста, - теперь Томас и не вспомнил, что его гостя следует выгонять как можно скорее. - Кстати, - теперь Ньют выглядел слегка смущенно. - Сколько с меня за пиво? - У тебя же нет денег, - удивился Томас. Ньют виновато уставился в пол. - У меня есть. Немного, но есть. Я могу отдавать тебе за еду и прочее, сколько нужно. Глаза Томаса полезли на лоб. - Ты соврал? - Нет, - Ньют торопливо помотал головой. - То есть да... Я не хотел, честно, просто я думал… И у меня немного, за квартиру я платить все равно не смогу, только так, по мелочи... - Да какая разница? - Томас повысил голос. - Ты с видом утопленного щенка заверял меня, что денег у тебя нет и идти тебе некуда, а тут оказывается, что деньги все-таки есть? - с таким трудом установленная легкость рухнула в один миг. - Да нет же, - упрямо повторил Ньют, но вид у него при этом был несчастный. - Слушай, я не хотел врать, честное слово. Просто я не думал, что ты... Ну, что… - Что я - что? - спросил Томас, по-прежнему источая гневные волны. - Ну, работаешь, крутишься, все такое, - тихо проговорил Ньют, избегая поднимать на него глаза. Томас не сразу понял, что он имеет ввиду - а потом до него дошло, и та ссора при Блейке вдруг открылась ему в новом свете. - Думал, я богатенький мальчик? Ньют кивнул. Томас нахмурился. - Ты манипулировал мной, чтобы пристроить задницу. Давил на жалость, чтобы я не смог тебя выгнать. Ты с самого начала хотел тут остаться, и вся эта история "мне некуда идти, у меня нет денег, моя семья погибла" - всего лишь спектакль, чтобы я тебя пожалел. Насчет остального тоже наврал? - Томас больше не кричал, однако каждое слово камнем падало между ними. - Ты хитрый сукин сын, а я-то идиот, повелся! - а вот тут его голос вновь сорвался на крик. Ньют вдруг вскинул голову и с неожиданной злобой посмотрел ему в глаза. - А что мне оставалось делать? Вы с Минхо смотрели на меня, как на последнего отброса, я был ранен, мне действительно было некуда идти! Пусть ты и не богатенький мальчик, но ты все равно живешь на всем готовеньком, - внутри Томаса заклокотало от слов Ньюта. - А я должен был выжить! У меня не было выбора, как ты не понимаешь? Хотя куда тебе, я же для тебя жалкий никчемный уголовник! Воздух между ними вспыхнул, словно ворох сухих листьев, к которому поднесли зажженную спичку. - Ой, вот не надо, а, - запальчиво выкрикнул Томас. - Ты снова давишь на жалость, это мерзко! - Мерзко? Серьезно, мерзко? Да ты сам мерзок! - Да, серьезно! - заорал Томас. - Зачем надо было врать? Зачем строить комедию? Ты и сейчас ее строишь, хотя я уже давно тебя впустил! Не надо пытаться манипулировать мной! - Да если бы я выложил все, как есть, ты бы выгнал меня! Ты и сейчас выгонишь, зря я вообще заикнулся про деньги! Давай, гони меня, я же вижу, что ты хочешь! Зачем тебе такая обуза на шее, такой жалкий лживый кусок дерьма?! - теперь Ньют тоже орал в голос, его лицо покраснело, а глаза грозились вот-вот вылезти из орбит. Томас замолк от удивления. Он был все еще зол, но после последних слов внезапно понял: Ньют напуган до полусмерти. Он боится, что его действительно выкинут на улицу, а Томас, хоть и был вне себя, еще даже не успел подумать в эту сторону. - Успокойся, - мрачно проговорил он. - Никуда я тебя не выгоню. - Да и ради бога, больно надо! - начал было Ньют, но тут же осекся. - Как не выгонишь? - Вот так, не выгоню. - Строишь из себя святошу? - ядовито спросил Ньют, прищурив глаза, но Томас явно почуял брешь в его на миг растерявшемся лице. - Заткнись и перестань истерить, как баба. Не выгоню - значит, можешь оставаться, только кончай орать и вести себя так, будто тебе весь мир что-то должен, - Ньют засопел. - Хочешь остаться? Ньют молча кивнул. - Вот и хорошо. Только вот что: больше никаких подобных трюков. Я не хочу, чтобы за проживание ты платил мне своими уловками, ясно? - Ясно, - буркнул Ньют. - Извини. Он выглядел настолько уязвленным и пристыженным, что Томас сам внезапно почувствовал себя виноватым, хотя он-то уж точно ни в чем виноват не был. И все же, несмотря на прозвучавшее извинение, внутри все еще клокотал гнев: Ньют обдурил его, как мальчишку, сыграл на чувстве жалости, и сделал он это осознанно, специально. Томас нахмурился и посмотрел на блондина: тот бросал на него опасливые виноватые взгляды исподлобья и кусал фильтр. Оставаться с ним наедине не хотелось, и Томас в растерянности переминался с ноги на ногу. Говорить тоже не хотелось, а сигарета, как назло, была выкурена меньше, чем наполовину. Пока Томас раздумывал, насколько глупым будет ее затушить и демонстративно уйти, Ньют негромко сказал: - Я не врал насчет остального. - Угу. Снова тишина. Томас отпил пива - его вкус почему-то перестал ощущаться на языке и вызывал только горечь - торопливо затушил сигарету и вышел со словами: - Ладно, я спать. Ньют ничего не сказал. Томас быстро разделся, выключил свет в квартире и залез под одеяло, отвернувшись к стене. Он слышал, как Ньют выбирается с балкона, безуспешно стараясь делать это как можно тише, копошится в стороне дивана, прислоняет костыли к стене, а затем наступила тишина.