Я просто нашел человека

Томас считал, что он легко приспосабливается к любой ситуации, однако понимал в глубине души, что это не совсем так. Да, он мог довольно легко справляться с неожиданными сложностями, сориентироваться почти в любой локальной проблеме, быстро выйти из щекотливой ситуации - "Птица" научила - однако к глубинным переменам он привыкал с трудом, если не сказать больше: с тоской. В его жизни выработались определенные ритуалы: чашка кофе с молоком без сахара по утрам с двумя сигаретами на балконе, затасканный домашний свитер с надписью "J'adore Paris" с большим красным сердцем вместо буквы "о", который давным-давно ему привезла школьная подружка из Франции и который больше с ней не ассоциировался, но был нежно любим, джин с тоником без лимона по пятницам, минута сонного созерцания потолка перед прощанием с кроватью по утрам, старая закопченная турка вместо новенькой, пылившейся в шкафчике, слова "Пока, мелочь" и "Привет, мелочь", обращенные к Панчо, утром и вечером и еще десятки деталей, из которых складывался его мирок и которые не были особо важны, но Томас за них держался, как христианин держится за лик Христа, незримо парящий над головой и придающий абсурдному миру некую упорядоченность. Если из-под Томаса выдернуть все эти ритуалы, он рассыплется, как рассыпается башня "Дженга", если из нее вытащить неправильный блок. Томас хотел думать и, наверное, думал, что он мобильный, гибкий и способный выжить в любых условиях, как того требовала современная жизнь, однако на деле болезненно цеплялся за старое, изо всех сил держался за прошлое и с огромным трудом привыкал к переменам - не в физическом плане, а в моральном. При всей своей занятости, постоянной беготне, авралам и непредвиденным проблемам в "Птице" Томас был закостенелым консерватором, а возможно - трусом, ибо перемен он боялся, как бы ни было страшно это признавать. Любые перемены могут быть как хорошими, так и плохими, однако Томаса страшило ни то и ни другое: его страшило, что сам факт перемены, момент перелома может быть воспринят им слишком остро - а он уже знал, что такое возможно - и боялся этого, как огня. Он окружил себя всеми этими ритуалами, свел к минимуму возможные раздражители, подчинил свою на первый взгляд полную сумбура жизнь строгой системе: не нагружать эмоциональные весы, не попадать в ситуации, требующие слишком глубокого чувственного отклика, не принимать близко к сердцу посторонние вещи, строго разграничивать друзей, приятелей и знакомых, одинаково положительно относясь при этом ко всем, однако близко подпуская к себе лишь единицы, следить за здоровьем, не запускать учебу, не привязываться свыше необходимого к женщинам, не позволять себе тонуть в чем-то или ком-то, не закрываясь при этом от мира, очень внимательно и осторожно, но без агрессии относиться ко всему новому и ни в коем случае не позволять себе съезжать в яму депрессии, не увлекаться самокопанием. Нет, Томас не был ни снобом, ни черствым сухарем, ни безэмоциональным подонком, он остро откликался на явления окружающего мира, однако знал, что если один из несущих блоков его "Дженги" даст слабину, то жизнь снова придется собирать по осколочкам, не видя картинки за маревом алкогольного и наркотического угара, которыми он пытался бы перебить растерянность и душевную наготу перед столь безличной и несокрушимой реальностью окружающего мира. Томас усердно культивировал в себе добродетели, старался не думать о людях плохого, но при этом не думал и слишком хорошего без веской на то причины, оставляя простор для, как ему казалось, веских обстоятельств, которые бы стояли за мотивами того или иного человека. Он пестовал в себе постулаты вроде "помогай ближнему", "полагайся на разум", "цени человеческую жизнь как высшую ценность", "оберегай чувства близких, особенно семьи", "не обрекай другого на погибель, даже мысленно" и прочее-прочее, что не имело даже отдаленного уклона в сторону религии, но которое, как думалось Томасу, должно быть в нем из соображений общечеловеческих. Превыше всего он ставил свое душевное равновесие, потому что знал, что без него все рухнет, и, как следствие, оберегал его столь же яростно, как волчица охраняет своих волчат глухой таежной ночью. Погребенное годами прошлое теперь казалось туманным оттиском из другой реальности, но оттиск этот вызывал в груди глухую беспробудную тоску, печаль по тому, что он не любил, но помнил и скучал. Эмоциональный голод он глушил выпивкой и работой, ставшими, помимо универа, несущими константами его жизни. Томаса при всем этом всегда поражало, насколько легко любые перемены вписываются в размеренный уклад, как просто к ним приспосабливается тело, как быстро они становятся столь же привычными, как бывшее привычным до них. Несколько дней - и жизнь вновь устаканилась на своей законной колее, не заботясь о том, по какой дороге эта колея пролегает. Путнику необходимо двигаться по дороге, какой бы она ни была, иначе дорога утрачивает своей основополагающий смысл. Перемены входят в жизнь легко, как колесо в раскисшую слякотную землю, привычка вырабатывается почти мгновенно, и только разум по инерции пытается ей сопротивляться. Разум Томаса всегда оглядывается на оставленный след, на развилку десятков дорог, оставленных позади, однако неумолимая повозка жизни движется вперед, преследует самому Томасу неразличимую вдали цель. Присутствие Ньюта в его жизни стало той самой привычкой, которая стала таковой без перехода. Он раздражался, чувствовал дискомфорт, не мог уснуть от чужого дыхания в своей комнате, однако спустя какое-то время будто забыл об этом. Непривычное стало привычным, разум Томаса, хоть и противился поначалу, быстро принял перемену как должное и стал торопливо залатывать дыры, расставлять новые повседневные детали по полкам. Окончательно Томас понял, что привык к Ньюту, когда купил вторую пачку сигарет в среду вечером. Внешне как будто ничего не изменилось, однако вместе с тем изменилось кардинально. Они все еще мало разговаривали, но при этом разговаривали больше прежнего; все еще курили по отдельности, однако по вечерам курили вдвоем, и теперь Ньют доставал сигареты из собственной пачки, стоимость которой исправно возмещал помятыми купюрами из своей бесформенной сумки; Томас все еще считал, что Ньют похож на мокрого воробья, однако теперь это сравнение почти утратило свой негативный окрас. Ньют все еще брал его вещи, так как своих у него не было, однако в один из дней Томас купил ему белье, джинсы и пару футболок. Выбирать пришлось на глаз, но и на том спасибо. После однодневного молчания, последовавшего за признанием Ньюта, установилось перемирие, в котором стороны пытались существовать нейтрально и, что естественно, постепенно узнавали друг друга лучше. Томас стал включать чайник по утрам: его новый сосед, как выяснилось, не пил кофе без сахара, а сахара в квартире Томаса по неизвестным причинам не водилось. Ньют убирал стеклянную пепельницу с подоконника на пол, чтобы ее не скинул Панчо, и даже стал готовить еду по вечерам. Готовил он, к слову сказать, отвратительно, однако больше Томаса смущало не это - он вообще не помнил, когда кто бы то ни было встречал его дома с ужином. Панчо готовить не умел, других кандидатов не наблюдалось. Ньют же, по-видимому, хотел выразить подобным образом признательность за помощь. Еда за жилье - как банально. К выходным, на исходе второй недели их вынужденного сосуществования, Томас окончательно убедился, что Ньют его почти не смущает. Почти. Одним из вечеров, привычно поместившим двух чужих и не чужих друг другу людей на балконе, между Ньютом и Томасом завязался жаркий спор: первый утверждал, что "Хоббит" скучен и наивен, второй же яростно защищал сокровенные переплетения жизненных путей героев, напоминания о чудесах из далекого прошлого. - Они встретили троллей! Троллей, Томми! И автор не придумал ничего лучше, чем заговорить им зубы, причем выглядело это нелепо! Чтиво для маленьких детишек, - запальчиво выдал Ньют после нескольких минут безрезультатных пререканий на тему бессмысленности сюжета. - Да нет же! - Томас не заметил, как вошел в раж и повысил голос, однако на этот раз в нем кипели азарт и обида на Ньютово непонимание книги. - Эта ситуация потрясающа, она учит детей, что из сложной ситуации всегда есть выход, что смекалка и здоровая хитрость могут спасти даже от страшных напастей. Кроме того, Толкин показывает, что эти самые напасти на самом деле могут оказаться не страшными, а совершенно тупыми, как тролли. И еще, что их может победить даже маленький человечек вроде Бильбо, мягкий и непривыкший к трудностям большого мира. Ньют скептически поджал губы - Томас уже успел приметить у него эту детскую привычку, несколько разрушающую образ встрепанного воробья и порождающую в голове сравнение с детсадовским мальчишкой, возомнившим себя умнее других. - Это бред, вот что я скажу, - он сердито выдохнул дым из носа и на этот раз напомнил Томасу Панчо, который вот точно так же выдыхал воздух из своего маленького носика, когда был чем-то раздражен. Даже звук был похожим. - Неправдоподобно, чтобы страшная напасть столь легко развенчивалась с приходом солнца. И я считаю, что напасти не поддаются на подобные тупые уловки: напасти нужно бить их же оружием, а если ты мал и слаб, то нужно исхитриться сделать это исподтишка и выйти победителем. - Бильбо так и сделал, только его оружие - его ум, почему ты не можешь этого понять? - раздосадовано спросил Томас. - И вообще, книга учит потрясающим вещам: она о добре, о дружбе, о самоотверженности, о вере в лучшее, о силе духа - короче, о всех тех вещах, которые вроде понятны, но вместе с тем они - самое главное, что есть в этом мире. Нет ничего проще и вместе с тем сильнее этих вещей. - Да я тебя умоляю, - Ньют закатил глаза и отвернулся к городу, раскинувшемуся под ними, чтобы скрыть саркастический взгляд. - Это только в сказках все так, как ты говоришь, а нашим гребанутым миром правят другие законы, и маленькие и слабые в нем умирают. - Так я же не говорю, что наш мир такой, как у Толкина! Я просто говорю, что он написал шикарную светлую вещь! И даже "Властелин", хотя он более взрослый - не перебивай! - все равно учит нас тем же светлым вещам. Ньют вздохнул и посмотрел на него обескураженным взглядом. - Ты мечтатель, Томми, вот ты кто. - Вовсе нет! - ощерился Томас. - Я очень даже реалист. Просто мои понятия о хорошем сосуществуют с понятиями о мире: я понимаю, что есть и хорошее, и плохое. А вот ты нет. - Ничего ты не понимаешь, - отмахнулся Ньют. - Ты идеализируешь все, делишь на светлое и темное, хорошее и плохое, реальное и иллюзорное. А я тебе втолковываю, что нет ничего хорошего и плохого, нет иллюзорного и реального… - Ну да, мир не черно-белый, он серый, - фыркнул Томас. - Да нет же, - теперь Ньют выглядел как терпеливый взрослый, объясняющий несмышлёному ребенку, почему перед едой нужно мыть руки. - Я тебе втолковываю, что в мире есть то, что есть. И бессмысленно строить воздушные замки, возомнив существование чего-то возвышенного: возвышенного не существует в природе, потому что оно всегда намешано в кашу вместе с самым приземленным или даже отвратительным. Ты считаешь, что вот этот серо-буро-малиновый цвет, в который окрашена жизнь, изначально был чистыми локальными цветами и силишься разглядеть эти цвета в невразумительной мешанине. Я же говорю, что не было никаких чистых цветов, есть только то, что есть. Томас растерялся от подобного сравнения и совсем чуть-чуть - оскорбился. Он всегда считал себя скептиком и реалистом и втайне этим гордился, а теперь Ньют говорит ему, что он идеалист и мечтатель. Но все же что-то в его последних словах его задело. Он пошел на попятную, хотя сам не мог понять, в какой именно момент спора это произошло. - Но в жизни любого человека есть, как ты говоришь, "чистые локальные цвета" - моменты острого счастья или безумного горя. Сильные эмоции, установки о морали, о добре и зле, даже эти мои "воздушные замки" - разве это не чистые цвета без примеси? - Они не существуют по отдельности, только в смешении со всем остальным, - упрямо покачал головой Ньют. - Не существует абсолюта, не существует моментов только счастья или только горя, всегда только мешанина. - Ты не понимаешь, что я тебе говорю. - Я как раз понимаю, что ты говоришь, а вот ты совсем не понимаешь, что говорю я, Томми. Этот разговор начал заходить в тупик. Обе стороны напирали на свою правоту и желание убедить другого, что их точка зрения не воспринимается должным образом. Томас затянулся сигаретой и спросил: - Почему ты называешь меня Томми? - Я же уже говорил, - растерянно отозвался Ньют, уставившись на него своими карими глазищами. - Я не о том. Почему не зовешь Томасом? - Аа... Не знаю, не задумывался даже. Привык, наверное. Не нравится? Томас неопределенно пожал плечами. - Просто меня так зовут в основном девчонки или некоторые сотрудники "Птицы". Это отдает сюсюканьем. - Ладно, не буду, - легко сказал Ньют. Спор окончательно сошел на "нет". Повисшее молчание уже не казалось столь тягостным, но Томас не думал об этом: он думал о том, что ему обидно, что Ньют его не понимает, и ему отчаянно хотелось, как это бывает в подобных случаях, чтобы он взглянул на книгу его глазами и понял все то, что Томас видел в глубине всех этих страниц, что заставляло его сердце трепетать от магии слова и радоваться несгибаемой силе самой жизни и заключенного в его основе понятия о всеобъемлющем добре. Он страстно хотел, чтобы Ньют его понял, но не мог этого добиться, и это порождало в душе смятение и досаду - непонятно, на кого именно. Еще в этот момент Томас осознал, до чего же чужие люди они с Ньютом - чужие и, следовательно, неспособные друг друга понять. Эта мысль вызывала смешанные чувства, но все же жгучая обида на Ньютову непрошибаемость была сильнее прочих: очевидно, оттого, что Томас никак не мог на это повлиять. - Дочитай книгу, - в конце концов сказал он уже более миролюбиво. - А потом прочти "Властелина". Если не понравится, то… То я даже не знаю, что. Ты будешь самым черствым человеком из моих знакомых. - Или самым вменяемым, - хмыкнул Ньют. - Может, дело просто в возрасте. - В смысле? - не понял Томас. - Ну сколько тебе было лет, когда ты впервые это читал? - Четырнадцать, наверное, - после некоторой паузы ответил Томас. - Ну вот, если бы я читал в четырнадцать, мне бы, наверное, больше понравилось, - сказал Ньют. - Это как со сладкой ватой, в детстве она казалась мне чуть ли не божественной, а когда я попробовал ее, будучи старше, то вообще не мог понять, что в ней такого. Дрянь на палочке, и всего-то. - Да, но вкус ваты не изменился, - Томас уловил мысль собеседника. - Не изменился, - кивнул Ньют. - Просто я вырос. - Ну не знаю, - задумчиво протянул Томас. - Если я сейчас перечитаю "Властелина", он мне все равно понравится. И если я перечитаю в пятьдесят, тоже понравится. И в семьдесят, если буду читать его внукам… Ньют расхохотался. Томас осекся и обиженно глянул на собеседника. - Чего ржешь? - Ну я же сказал: мечтатель. Ты неисправимый мечтатель и романтик, То… кхм.. Томас, - тут же поправился Ньют. - Ой, достал уже, - буркнул Томас и зашел в квартиру. Настроение, впрочем, испорчено не было. Ньют дочитал книгу спустя день и не вынес ни положительного, ни отрицательного вердикта, как Томас ни выпытывал это из него. Он заявил, что хочет сначала прочитать "Властелина колец", а потом уже обсудить. Впрочем, Томас посчитал, что это хороший знак: если Ньют не хочет говорить, то ему, вероятно, понравилось, и он просто не хочет признавать, что был не прав. Еще больше Томас убедился, что его предположение верно, когда Ньют прочитал все три тома за два дня - никто ведь не читает в запой то, что ему не по душе. - Признаю, меня зацепило, - в конце концов сказал Ньют, когда Томас на кухне мыл посуду. - Это не детская сказочка. - Что и требовалось доказать, - сказал Томас, растянувшись в довольной ухмылке. - Фильм посмотрим? - А тебе никуда не надо? - Неа. Томас настоял на режиссерской версии. Ньют после первой части сообщил, что Фродо из киноадаптации нравится ему больше книжного, Томас возразил: ему больше пришелся по душе как раз книжный образ, хотя киношный тоже очень хорош. - Просто они разные, - пожал плечами он. - У меня в голове был другой Фродо, когда я читал книгу. Хотя не могу сказать, что в фильме он мне не нравится. - А по-моему, крутой персонаж, очень человечный даже для хоббита, - улыбнулся Ньют. - Включай вторую часть. - А кто-то говорил, что книга дерьмо, - закатил глаза Томас. - Я такого не говорил, - запротестовал Ньют. - Я просто думал, что она детская. - Забавно слышать это от человека, который выглядит на пятнадцать. Ньют недовольно нахохлился. - Я старше тебя, между прочим. - Но я не выгляжу на пятнадцать, - поддразнил Томас. - И вообще, правду говорят: не суди книгу по обложке. - Да, как ты, - вдруг сказал Ньют. - Что как я? - не понял Томас. - Ну, ты не судишь людей по тому, как они выглядят. Я выглядел просто ужасно, когда ты меня увидел, но все же я здесь. - Ты выглядел хуже, чем ужасно, - хмыкнул Томас, попытавшись перевести все в шутку. Ньют и правда улыбнулся. - Как бы там ни было, твоего содержания я так и не знаю. Ты ничего не рассказываешь о себе. Ньют нахмурился и отстраненно посмотрел в сторону. - Да нечего особо рассказывать. - Действительно. Появился из ниоткуда, собираешься свалить в никуда, рассказывать совсем нечего. - Я скоро съеду, только нога заживет, - тихо сказал Ньют. - Черт, да я не об этом, - поспешно ответил Томас. - Живи ради бога, все равно ходить пока не можешь, мне, по большому счету, без разницы, я и дома-то мало бываю… Да и Панчо теперь не так скучно. Ньют поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Потом снова нахмурился и вздохнул. - Вот и откуда ты такой взялся?.. - пробормотал он. - Такой великолепный и неповторимый? - Томас смешно задрал голову и поиграл бровями. - Ага, - Ньют засмеялся, но быстро оборвал смех. - Ну, в общем… Рассказывать и правда особо нечего. Я вырос в приюте, родители умерли в автокатастрофе, когда мне был год. Я их и не помню даже. Какой-то пьяный урод выехал на встречку, я выжил, родители - нет. Меня никто не усыновил, я дожил там до восемнадцатилетия, с тех пор сам по себе. - Мне жаль, - выдавил Томас, чувствуя себя до отвращения неловко. Он понятия не имел, что говорить в таких случаях. И пытался сопоставить историю Ньюта с массой тех вариантов, которые уже успел напридумывать сам. - Да я их не помню, - повторил Ньют, пожав плечами. - Аа... ну... тогда да. Ньют удивленно вскинул брови. - Извини, - торопливо сказал Томас. - Я не это имел в виду. - Да я понял. Оба молчали некоторое время. - А чем на жизнь зарабатываешь? Какие-нибудь государственные выплаты? Ньют издал смешной звук - не то фыркнул, не то чихнул - и опустил голову. - Ага, поживешь на них… - он сказал это так тихо, что Томас едва различил. - А что тогда? - Когда как, - уклончиво ответил Ньют. - Мм, - Томас ничего не понял. - А кто такой Чак? - Мальчик из приюта. Помладше. - Вы были близки? - Вроде того. Его усыновили, не помню точно, когда. Давно еще. - Повезло. - Вроде того. Томас только сейчас вспомнил, что Чак мертв, и мысленно дал себе оплеуху. Надо же такое ляпнуть. - А что с ним случилось? - Ничего, - неохотно протянул Ньют, и Томас не решился спрашивать дальше. - Ну… понятно. - Покурим? - предложил Ньют. Томас радостно согласился, но по пути за куртками понял, что Ньют просто хотел перевести тему. Томас понимал, что это бестактно, но любопытство пересилило. - А где ты жил? Чем занимался? - Когда как, - Ньют поджег свою сигарету и отвернулся. - То есть у тебя нет постоянного жилья? Работы? - Когда как. - Ньют, ну достал уже. Говори давай, я все равно дознаюсь! - Я исчезну быстрее, чем это произойдет, - усмехнулся Ньют. - Может, и нет. - Поверь мне. Томас нахмурился, но замолчал. Это был первый раз, когда Ньют, наконец, решился рассказать о себе хоть что-то, однако информации было так мало, что Томас готов был на стенку лезть. - Постоянного жилья не было, я жил, когда и где придется. Иногда кто-то помогал, иногда денег хватало на какую-нибудь дыру. С работой примерно так же. Денег на колледж не было, поэтому перебивался, чем получалось, - заговорил Ньют, и Томас мгновенно обратился в слух. - Родители Чака помогали, я часто у них бывал. - А с ними что? - Умерли, - сказал Ньют и быстро добавил, пока не посыпались вопросы. - Ограбление. - Ох, - только и сказал Томас. - Их нашли? - Кого? Грабителей? Не всех. - А что с остальными? Ньют неуверенно пожал плечами, но его рука метнулась к раненому колену. Он быстро одернул руку. - А с тобой что произошло? - спросил Томас. - В тебя кто-то стрелял? Ньют поджал губы и уперся взглядом в бетонную стенку. - Ну, я... Когда Чака убили, я... - и он вновь замолк, старательно пряча глаза. - Что? - Ну, они... - Кто они? - Томас опять ничего не понял. - Грабители? Ты нашел их? Ты их видел? Это они стреляли? - Ну да, - после заминки ответил Ньют и уставился в пол. - Так ты их искал после этого? И нашел? Ты что, отомстить хотел? - Томас радовался своей догадке, и это чувство перебило все прочие. Наконец, проясняется таинственное прошлое его вынужденного соседа. Ньют как-то странно на него посмотрел - долгим, отчаянным и тоскливым взглядом - а потом неуверенно кивнул. - С ума сошел? - ахнул Томас. - А если бы тебя убили? - Меня же не убили. Хотя они думают, что это так. Помнишь, я говорил, что тебе ничего не угрожает? Ну, это правда. Я никому не нужен, никто за мной не охотится, никто не придет к тебе посреди ночи, - торопливо заговорил Ньют. Томас ощутил явственный укол жалости. А потом его поразила очередная догадка. - Ты убил кого-то? Глаза Ньюта в панике забегали по сторонам и он в ужасе быстро-быстро замотал головой. - Нет, - торопливо сказал он. - И что, родственников тоже нет? Ньют опять покачал головой - на этот раз спокойно и грустно. - Иначе меня бы здесь не было. Извини. - За что? - За то, что свалился на твою голову, напугал. И что вел себя по-идиотски еще тогда, до того, как свалился на твою голову. - Да ладно, - неловко сказал Томас. Он впервые сказал это почти искренне. - Я на самом деле рад, что ты не маньяк. - Да, я тоже, - ответил Ньют. - Хотя, кто знает, - он хищно улыбнулся. Томас откинул голову и засмеялся. - Ясно все с тобой. То есть ничего не ясно, на самом деле. - Так и надо, - довольно сказал Ньют. - Включай вторую часть. Вперед, маленькие хоббитцы!