Я просто нашел человека

- Что-то с тобой не так, дружочек мой мармеладный, - задумчиво протянул Бен, пристально разглядывая Томаса в курилке "Птицы". - Со мной не так все, - буркнул Томас. - Да я не про твои мешки под глазами, - хихикнул Бен. - Но вообще с ними надо что-то делать, нельзя же так на улицу выходить! - Ты же выходишь, и ничего, - огрызнулся Томас в ответ. - Не беси, Бен. И без тебя уже выбесили. - Что, гости ебанутые? - понимающе осведомился официант и затянулся сигаретой с ментолом. - Я видел, кто у тебя за одиннадцатым столом сидит - мамочки мои родные, я бы врагу не пожелал. - Ебанутые - это не то слово! - пылко ответил Томас. - Они просят обновлять подогретое молоко, разбавленное кипяченой водой, каждые пятнадцать минут, причем миска обязательно нужна керамическая. Знаешь, сколько я искал что-то, что сойдет вместо миски? И они еще недовольны, что долго искал. Мне пришлось вымаливать тарелку для банкетных десертов в кондитерке - в холодном и горячем цехах меня послали. Причем эту тарелку использовать они больше не намерены, а если су-шеф вдруг прознает, то ее стоимость вычтут из моей, блять, зарплаты. Их псина едва не сбила меня с ног, и я разбил три бокала. Не дай бог не оставят чаевых - а эти могут, судя по их недовольным рожам. Еще и Роджер это все видел. - Да забей на Роджера, - пренебрежительно посоветовал Бен. - Он придурок. А про тарелку никто не узнает, спишут на бой посуды, успокойся. - Это да, но он за последнюю неделю выписал мне штрафов столько же, как за прошлый месяц. Я так в ноль уйду, - пожаловался Томас. - Ну так меньше ресницами своими хлопай, да под ноги смотри, - фыркнул Бен. - Ты рассеянный в последнее время, вечно витаешь где-то, говоришь невпопад. Случилось чего? Или подружку нашел? - Ничего не случилось. - О, так может, дело в том, что нет подружки? - глаза Бена под веером длинных ресниц заблестели, словно у старой сплетницы, почуявшей назревающий скандал. - Сколько ты уже без потрахушек, колись? - Отвали, Бен, все у меня с этим нормально, - Томас закатил глаза. - Тебе все лишь бы про баб… Ой, ну ты понял. - А что бы и нет? - невозмутимо спросил Бен. - Секс - это хорошо. Я бы больше сказал, мало вещей на свете лучше секса, если они вообще есть. Если бы его не придумали, я бы всерьез задумался, стоить ли вообще ходить под этой луной, - он театрально вздохнул. - Крышей тронулся? - засмеялся Томас. - Ты какую-то чушь несешь. - И в чем я не прав? - Бен вдруг сделался серьезным. - В смысле? Какие вещи могут быть лучше секса? - уточнил Томас. Бен кивнул. - Ну… Дай подумать. Скажем, счастье, успех, деньги, мечты, любовь, в конце концов. Семья там, дети, все прочее. - Бред, - уверенно заявил Бен. - Счастье - вещь довольно размытая, если оно вообще есть. Если все-таки есть, то оно и секс - суть одно и то же, - Томас на эти слова скептично хмыкнул, но товарищ не обратил внимания. - Успех уходит и приходит, и он тоже неосязаем. Деньги, хм… Ну деньги ладно, но они вообще в разных весовых категориях, пуся. Что ты там еще говорил? Любовь, семья? Не смеши мои причиндалы, пупсик, они и без тебя в замечательном настроении. - Достал со своими причиндалами. А что с любовью-то не так? - озадаченно спросил Томас. - Ты еще слишком зелен, чтобы понять, - Бен сделал важное лицо. - Тебе двадцатник-то хоть есть? - Двадцать один завтра будет. - А, точно. Ну так вот, дружочек, сиди и наматывай, пока я расщедриваюсь своей мудростью житейской: во-первых, любовь может быть или не быть, а секс всегда может быть. Ну а во-вторых, секс по любви - вообще экстаз в чистейшем его проявлении. Поймешь, когда вырастешь. - Я уже вырос, - ощерился Томас. - Ну да, - Бен хихикнул. - Я вижу. Короче, при этом раскладе секс все равно остается лучшей вещью на свете. - Да ну, - отмахнулся Томас. - Я ничего не имею против секса, я люблю секс, но все же смысла ставить его во главу угла не вижу. Ты слишком зациклился. - Может быть, - пожал плечами Бен. - Я слишком трезв для подобных материй. - Кстати об этом, - вспомнил Томас. - Мы с друзьями гуляем завтра у Галли в баре, присоединяйся, если хочешь. - Я всегда за. Пьянка в честь дня рождения? - Вроде того. И не заморачивайся с подарком, я не обижусь, если подаришь деньгами, - Томас довольно ухмыльнулся. - Небеса, наш малыш совсем вырос. Двадцать один, ну надо же! - Бен смахнул с щеки воображаемую слезу. - А все равно чайник чайником. Томас насупился. - Гедонист хренов, - буркнул он. Бен скользнул по нему недоуменным взглядом. - Пойдем в зал, там твои собачники, наверное, все сожрали и думают, куда ты запропастился. Остаток дня Томас находился в каком-то взбудораженном состоянии, не мог сосредоточиться и в итоге едва не перепутал заказы. Бен многозначительно посмотрел на него и заметил: "Ну а я что говорил", но Томас лишь сердито зыркнул на него в ответ и помчался в холодный цех закатывать скандал, потому что "какого хрена у меня горячее готово, а салаты еще нет?!". Оказалось, что он какого-то черта забил в компьютер салаты вторым курсом, и повара из холодного ждали его отмашки. Томас выматерился сквозь зубы и на себя, и на поваров, и на гостей, и на весь мир в придачу. Что-то явно шло не так. Он нервничал и не находил себе места, словно человек, совершивший подлый обман и страшившийся, что он вот-вот раскроется. Хотя, на самом деле, все было нормально: учеба в порядке, с родителями все хорошо, Панчо жив-здоров, друзья ждут не дождутся, когда завтра смогут с размахом отпраздновать его, Томаса, двадцатиоднолетие, а сам Томас, слава богу, тоже не на улице живет и все у него замечательно. По сути, единственной тучкой на безоблачном небе его существования являются шероховатости на работе, но Томас, знал, что это временно. Еще он не сказал Ньюту про свой день рождения, но это уж точно не имело ровным счетом никакого значения, чтобы нервозность можно было списать именно на это. Томас, на самом деле, не знал, почему он так сделал. Сначала было слишком много времени до знаменательной даты и новость постоянно вылетала из головы, потом, когда оставались считанные дни, Томасу вдруг показалось, что будет очень неэтично сообщать Ньюту об этом - будто он хвастается или что-то в этом духе. К тому же, Томас тоже понятия не имел, когда день рождения у самого Ньюта, и это тоже казалось ему несколько смущающим фактором. Вдруг он у него был вчера или будет на этой неделе, а он даже не в курсе? Неудобно получится. Выходит, что Томас выпросил себе поздравление, а сам не поздравил. Кроме того, раз уж пошел маразм в пляс, то вдруг Ньют возьмет и забудет его поздравить? Томас не знал, почему, но это пугало его сильнее, чем он мог себе признаться. В результате он дотянул не просто до последнего дня, а до глубокого вечера последнего дня, но все равно ничего не сказал. Признание в том, что у него день рождения на носу, вдруг совершенно иррационально стало представляться чем-то постыдным, как если бы он признался, что, скажем, любит по ночам смотреть видосики нецензурного содержания. Когда он вечером пришел домой, Ньют вел себя, как обычно, Панчо вел себя, как обычно, да и вообще, все было так, как обычно. Томас слегка растерялся - он-то успел себя накрутить до того, что был уверен, будто дома случиться нечто страшное, хотя твердолобо и искренне полагал, будто он совсем не нервничает, и нервничать, в общем-то, у него нет никаких причин, а стало быть, ничего не происходит. Ньют сонно улыбнулся ему с дивана и широко зевнул - видимо, он уснул прямо за чтением книги - а после позвал покурить. Покурили. Ньют предложил посмотреть кино перед сном. Сели смотреть. Когда перевалило за полночь и телефон стал подозрительно часто вибрировать, Томас перевернул его экраном вниз - на случай, если там скороспелые поздравления - и сделал вид, что не хочет отрываться от фильма. Ньют даже не заметил - он вообще делал вид, что ничего необычного не происходит. Хотя стоп, Томас, куда тебя несет, ничего необычного для Ньюта действительно не происходит. В этот момент времени Томас, наконец, решил, что не такие уж он и Ньютом близкие люди, и нет ничего такого в том, что второй не знает одной незначительной даты из жизни первого. Напротив, Томасово сокрытие правды - никакое не сокрытие, а просто логичное поведение, при котором он не нагружает постороннего человека ненужной ему информацией. Это умозаключение принесло куда большее облегчение, чем думал Томас, и это порядком его удивило - настолько, что он даже не заметил, как Ньют тихонько уснул у него на плече. Когда же на экране появились титры, Томас хотел было встать, но вдруг понял, что лежащее рядом тело видит уже десятый сон и разве что не пускает слюни на его свитер. Ньют спал крепко, не двигался и неслышно и глубоко дышал, зарывшись носом в щель между плечом Томаса и подушкой, словно замерзший кот, и доверчиво обнажив шею и вихрастый затылок. Даже в ночь своего первого появления в этой квартире он не выглядел столь беззащитным. Еще он выглядел по-детски милым, хотя до этого момента Томас даже не подозревал, что это слово можно употребить по отношению к Ньюту. Через одно мгновение он удивился, почему вообще думает об этом, через второе мгновение отчего-то испугался, а через третье - испугался пуще прежнего, когда внутри мелькнула необъяснимая мысль, что можно остаться в том же положении и тоже уснуть. Даже не можно - хочется. Впрочем, это произошло так быстро, что Томас был совершенно уверен, что испуг был вовсе не испугом, а нежеланием случайно разбудить спящего человека. Он почти не дышал, когда осторожно вылезал из-под Ньюта - тот слегка задвигался, и крылья его носа затрепетали, однако он продолжал спать, как младенец. Томас несколько секунд простоял рядом, а затем отправился спать. "С днем рождения меня" - мелькнуло в голове перед тем, как он отключился. - С днем рождения, Томас! - громогласно проревел хор голосов, перекрикивая музыку, в тот момент, когда в воздухе столкнулись рюмки с текилой. В баре, в котором работал Галли, оказалось очень даже ничего: почти не кусачие цены, приятный контингент, хорошая музыка и потрясающий алкоголь - хотя, возможно, Томас просто слишком много выпил. Памятуя о последней пьянке, он ревностно следил, чтобы алкоголь был по возможности однородным, однако, как это часто бывает, в какой-то момент его намерение пошло прахом, во многом благодаря стараниям дорогих друзей. Мир утонул в пьяном мареве, мозг, кажется, порционно утекал куда-то вниз по мере того, как он выпивал очередную рюмку, и Томас думал о двух вещах: о том, что день рождения в будний день - это форменное издевательство, однако эта мысль постепенно терялась в голове, и о том, что он до стеснения в груди любит своих друзей, от которых услышал столько теплых слов, что впору было начинать записывать. Минхо, похлопав по плечу, поздравил его с вступлением в третий десяток и настоял на текила-бум. Бен, поднявшись на свои длиннющие ноги, задвинул долгую речь, под конец пожелав хорошего секса - конечно, что же еще. Галли, улучшив момент, когда его не видело начальство, пожелал ему не спиться - и под одобрительный смех опрокинул в себя шот под барной стойкой. Остальные ограничились более серьезными и тривиальными, но оттого не менее душещипательными поздравлениями вроде счастья, удачи и прочего. Гарриет, звучно чмокнув его в щеку, пожелала жить полной грудью и найти свое место под солнцем, потому что, по ее словам, без смысла жизни человек чахнет и только наличие какой-то цели способно сделать по-настоящему счастливым. От ее слов в груди Томаса что-то протяжно зазвенело: что ему искать, где ему искать?.. Он мог бы уйти в меланхоличное размышление, однако друзья вовремя налили ему еще текилы и потащили на танцпол. Кажется, он даже танцевал с кем-то, но все лица смешались в одно расплывчатое пятно. Томас помнил, что в какой-то момент он, Минхо и Бен упрашивали Галли забить на работу и напиться. Вернее, Бен откровенно хихикал, Томас канючил, а Минхо едва ли не порывался порвать на себе рубашку. Галли со смехом отмахивался и обещал присоединиться позже - когда придет его сменщик. Еще в какой-то момент Томас остался наедине с Беном - тот, хотя выпил чуть ли не больше всех, казался едва ли не самым трезвым. В таком состоянии он стал каким-то расслабленным, мягким и откровенным даже более, чем обычно - и Томас впервые в жизни понял, что такого в нем находят другие парни. Другие, но не он - это он уловил четко, даже не удивившись, почему он вообще об этом думает. - Я понял, что в тебе изменилось, - сказал вдруг Бен, пока Томас морщился от только что выпитого особо крепкого коктейля и пытался собрать мозги в кучку - Бен же, выпивший вместе с ним, даже не дрогнул. - Я тоже, - радостно отозвался Томас. - Я пьян! - Да нет, дружочек, я не о тооооом, - протяжно взвыл Бен. - Ты смотришь по-другому. - Ну да, я же пьян, - Томасу казалось, что со стороны они, наверное, выглядят, как два барана, и эта мысль приносила странное веселье. - Ты на людей по-другому смотришь. Поверь старику Бену, уж я-то в таких вещах разбираюсь. - Бен, сколько тебе лет? - спросил Томас, едва уловив слова собеседника. - Двадцать пять? - Оу, я выгляжу на двадцать пять? - Бен расплылся в улыбке. - Нет, мармеладка, мне двадцать восемь. - Много, - Томас икнул. - Охуел? - Бен рассмеялся. - Я во цвете лет, мелочь невоспитанная. - Ладно, ладно… Так что там не так со мной? - А, точно!.. - Бен, кажется, едва не потерял нить разговора. - Короче, смотри… Все смотрят на парней и девушек по-разному. Натуралы смотрят на парней вот так, - он сделал сосредоточенное лицо и, видимо, продемонстрировал Томасу какой-то особенный взгляд. - А на девушек - вот так. Чувствуешь разницу? - Неа, - Томас покачал головой, и весь бар закачался вместе с ней. - Ты похож на слепого суслика. - Сам ты суслик. Короче, я к чему веду… Так вот, все смотрят на людей по-разному. Я по взгляду определяю, кто из моей лиги, кто из другой, кто персективен… персрек… короче, с кем может выгореть, а с кем нет, - Бен замолчал, а Томас пытался понять, к чему он клонит с самым серьезным лицом. - И? - Так вот… Ты раньше смотрел, как натуральный натурал. - А сейчас нет, что ли? - не понял Томас. - Да нет, и сейчас, просто… Ааа, почему ты такой долгий, - Бен поморщился. - Ты сейчас на всех смотришь и не видишь. - Я все вижу. - Томас! Ты не понимаешь глубины моей глубокой мысли, - он раздосадовано надул губы. - Куда мне, - хмыкнул Томас. - Прости, чувак, реально не понимаю… ик!.. - Я тебе о чем, - Бен выпрямился и терпеливо поглядел на собеседника. - Натуралы смотрят на девушек и видят в почти каждой потенциальный объект. На парней они смотрят либо как на соперников, либо как на собратьев, либо как… короче, ты понял, - Томас отрицательно замотал головой, но на него не обратили внимания. - У нас почти так же. Мы смотрим на других парней и как бы оцениваем их… У тебя раньше все было по этой схеме, а сейчас ты выпал. Хотя нет, не совсем… Ты и на баб почти не смотрел почему-то, ну да не суть. А сейчас ты и на мужиков смотришь и в упор их не видишь, будто нет никого, и все. Понял? - Нет. Ты что-то непонятное лопочешь, Бен. Бен грустно вздохнул. - Наверное… Ладно, не обращай внимания, так, пьяный бред. Предлагаю тост! - Бен схватил два шота и впихнул один Томасу. - За то, чтобы его второй брак тоже развалился! - Чтобы развалился! - с энтузиазмом поддержал Томас, краем сознания улавливая, о ком вообще речь. - Все, пойдем к нашим, там Минхо скоро на барную стойку залезет. - Ой, я бы посмотрел на это, - Бен пошленько захихикал. - И почему ты раньше нас не знакомил? - Ну-ка цыц! - Томас ткнул Бена пальцем в грудь, но получилось куда-то в район плеча. - Минхо не трогать, он тебе за это член на голову намотает. - Оу… Нехорошо. - Нехорошо, - кивнул Томас. - Идем. Минхо коллективными усилиями был остановлен до того, как успел хоть куда-то залезть, чему азиат был страшно не рад. Впрочем, он быстро забыл об этом - стоило Томасу предложить выпить еще. Наверное, не стоило, ну да черт с ним. К этому моменту к ним успел присоединиться Галли, который теперь хохотал и травил какие-то шутки Фрайпану и Соне. Остаток вечера - или ночи - для Томаса был размытым и путанным. Он не был пьян настолько, чтобы потерять контроль, но все же при этом был пьян настолько, чтобы этот контроль совершенно упустить и с трудом понимать, как работает реальность вокруг него. В итоге все разъехались под утро на трех такси. Минхо хотел продолжить вечеринку, однако разум, посланниками которого на этот раз стали Гарриет и Соня, восторжествовал. Томас был рад: ему не хотелось сейчас, чтобы вся шумная компания ехала к нему домой. Такси не задержалось в его памяти совершенно - вот он выходит из клуба, закуривает, разговаривает о чем-то с Галли и Минхо, прощается с Беном - а вот уже пытается попасть ключом в замочную скважину. Панчо сонно вылез из-за угла и укоризненно уставился на хозяина глазами-щелочками. - Не смотри на меня так, мелочь… Имею - ик! - право!.. - пробормотал Томас, воюя с шарфом. За окном было еще темно. Ньют спал на диване, хотя Томас неосознанно надеялся, что он бодрствует и они смогут поболтать, или покурить, или выпить еще, или… Да что угодно поделать. Но Ньют спал. Томас осторожно и бесшумно, как ему казалось, подошел и плюхнулся прямо на пол напротив его лица. Пальто он так и не снял - хорошо хоть разулся. Ньют лежал на животе, раскинув руки в разные стороны, и его щека смешно приплюснулась о подушку, а губы были раскрыты и сложены бантиком. Мысли скакали куда-то бешеным колесом, и Томас за ними не успевал. В голове странно всплыли слова Бена, и теперь, наблюдая за спящим Ньютом, Томас, кажется, понял, что он имел в виду. Предохранители смыло алкоголем, и Томас отстраненно думал о… Да просто о Ньюте - без четко сформулированных отдельных мыслей. Просто сидел и смотрел на его лицо, пока тот спал. Будь он трезв, собственное поведение показалось бы ему странным. Хотя, наверное, он даже не вспомнит, о чем думал, и уж точно ни за что не сумеет воспроизвести ход своих мыслей… Так и случилось. Томас проснулся на кровати, и серый свет в помещении показался ему каким-то неправильным. Хотя, мир вообще весь в ту секунду казался неправильным, только Томас не мог понять, что конкретно было не так. Спустя пару мгновений он понял, в чем дело: похмелье. Воспоминания о прошлой ночи накатили разом, заставив чугунную голову болезненно заныть. В районе копчика чувствовалось тепло и чужеродная тяжесть - значит, Панчо свернулся клубочком у него на спине. Еще Томас вдруг понял, что спал в верхней одежде на нерасправленной постели. - Доброе утро, - послышалось справа. - Или не очень доброе? Томас не без труда сфокусировал взгляд на Ньюте и неопределенно пошевелил пальцами. - Ясно, - усмехнулся Ньют. Он сидел на диване с раскрытой книгой в руках, подложив за спину подушку. - Вчера было очень хорошо или очень плохо? - Хорошо. Слишком хорошо, - хрипло ответил Томас и медленно сел на кровати. - Почти так же хорошо, как сейчас плохо. Ох черт, я же универ прогулял. - Во сколько пришел-то вчера? - Под утро где-то, - после напряженного мозгового штурма ответил Томас. - Ясно. Мог бы предупредить, между прочим. Мы с Панчо волновались, - насмешливо сказал Ньют, а Томас мысленно проклинал его за то, что он так пристально на него смотрел: от этого взгляда голова болела еще пуще. Злобно пробормотав что-то неразборчивое, тем самым вызвав очередной смешок, Томас уполз в ванную. День прошел никак. Томас провалялся в кровати с ноутбуком, собирая по частям разбитое похмельем тело и сознание, а Ньют читал свою книгу. Даже курить как-то не хотелось. - Тебе позавчера не хватило? - спросил Ньют, когда на следующий вечер Томас вернулся домой с пивом. - Отвали. Мне кажется, у меня до сих пор похмелье, - ответил Томас и с наслаждением отпил из бутылки. - Хочешь? - Хочу, - кивнул Ньют и забрал предложенное пиво. - А ты не пытался бросить пить? Или хотя бы перестать на некоторое время. Я ничего против не имею, если что, сам люблю выпить, - на всякий случай добавил он. - Да, - энергично закивал Томас. - И как? - Удачно. Я что, алкоголик, по-твоему? - По-моему, да. Томас фыркнул. - Прошлой весной я обещал Минхо, что больше никогда не буду пить в этом месяце, - Ньют поперхнулся. - И не пил, честно. - Эм, Томми… Какое было число? Томас скис. - Откуда ты знаешь?.. - и неохотно добавил. - Тридцатое. Ньют удивленно посмотрел на него, а через пару секунд они одновременно засмеялись. - Окей, признаю-признаю. Официально, я алкаш! - до конца не отсмеявшись, выдавил из себя Томас. - Ты живешь с алкоголиком со стажем. - Что-то у тебя слишком радостный голос для подобных заявлений, - улыбаясь, ответил Ньют. - А жил я с кадрами и похуже, ты далеко не самый худший вариант. - Правда? - живо отреагировал Томас. - А с кем еще? - Когда как, - пожал плечами Ньют. Томас закатил глаза: он знал, что эта фраза из уст Ньюта означала "ничего ты из меня не вытянешь". Ну и черт с ним. - Кстати, что ты там читаешь? - Библию. Томас поперхнулся пивом. - Откуда у тебя Библия? Ньют взглянул на него, как на умственно отсталого. - Из твоего шкафа. - Откуда у меня Библия?! - Откуда я знаю, Томми? Честное слово, завязывай бухать. - А ты вроде как верующий? - спросил Томас спустя немного времени. - Нет, вроде как не верующий, - сказал Ньют. - Не знаю. А ты? Томас покачал головой. - И как? - Что? - Интересно? - Не знаю, - пожал плечами Ньют. - Это все для меня в новинку. - Да уж, - буркнул Томас. - Никогда бы не подумал. Ньют почему-то обиделся. - Думаешь, такому, как я, дорога к Богу заказана? - резко спросил он. - Что?.. Да нет же, просто… Черт, Ньют, не цепляйся к словам, я не это имел в виду, знаешь же, - поспешно сказал Томас, удивившись подобной реакции. Ньют нахмурился и ничего не ответил. *** Томас был чертовски занят: он размышлял о том, в какой момент так сильно изменился Ньют. Он сидел на балконе, пил кофе, курил и слушал музыку. Ньют сидел в комнате на диване, и Томас не знал, чем он там занят. Сам Томас, как уже было сказано выше, был отчаянно занят своими думами. Он перебирал в памяти все с самого начала: как он впервые увидел Ньюта в магазине, потом в аптеке, потом ночью на пороге своей квартиры. Первое время их знакомства он был невыносим, молчалив и отталкивал от себя одним своим видом: хиленький, грубый, опасный, незнакомец. Ньют почти не разговаривал первые дня три точно, только смотрел исподлобья и хмурился. Томас тогда даже подойти к нему лишний раз боялся, хотя сам был уверен, что это не страх, а просто раздражение и нежелание говорить с абсурдно обозленным на него человеком. Теперь прошел месяц, но за это месяц Ньют успел стать для Томаса настолько другим, что это заставляло в недоумении поджимать губы и думать, думать, думать, когда же и что именно в их общении пошло по другому пути. Когда так изменился Ньют? Конечно, еще можно было подумать о том, в какой момент изменился сам Томас, но эти мысли почему-то не думались. Если раньше Томас думал, что Ньют - безумец, то теперь он считал его одним из самых умных людей из тех, что он знал. Он мыслил вопиюще отлично от привычного Томасу, и это интриговало и приводило чуть ли не в восторг. Если раньше Томас думал, что Ньют - отброс общества, неотесанный хамоватый подросток с улицы, то теперь он проникся к нему жалостью и уважением: сам-то он никогда не сталкивался со сколько-нибудь серьезными трудностями, да, теперь он это понимает, а вот Ньюту всю жизнь приходилось зубами вырывать у мира одно лишь право на свое существование, и от этого Томасу становилось совестливо. Если раньше Ньют был похож на раненого зверя, уставший и испуганный, дерганный и озлобленный, то теперь он был открыт и, как хотелось думать Томасу, почти счастлив. Если раньше Ньют смотрел на него, как на врага, и готов был в любую минуту броситься защищаться, то теперь в его взгляде веселье, благодарность. Доверие. А в глазах Томаса… Томас сам не знает, что в глазах Томаса, но знает, что лучше ему этого не знать. Еще ему лучше не знать, когда у Ньюта заживет нога и что он намерен делать дальше. Если раньше Томас ждал этого момента, то теперь предпочитал не думать вообще, потому что любая мысль в эту сторону порождала беспокойное сумбурное чувство где-то внутри. Еще Томас почти осознанно не думал о том, что Ньюту продолжают сниться кошмары: он вскрикивал в ночи и шел на кухню выпить воды, думая, что Томас спит. А Томас не спал и очень не хотел, чтобы это стало известно: будто он подглядывает или что-то в этом духе. Однажды он заставил-таки Ньюта выпить кофе без сахара. Налил в кофе молоко и подвинул чашку к Ньюту. Тот поморщился и заявил, будто в жизни не пил подобной гадости, однако кружку свою опустошил. И с тех пор следил, чтобы Томас варил две порции. Они смотрели кино вечерами, Томас показывал Ньюту свои любимые фильмы и советовал любимые книги, а сам всегда с нетерпением ждал, когда же они, наконец, смогут обсудить. Нужно отдать Ньюту должное: читал он быстро - видимо, за неимением других занятий. Они много разговаривали, иногда выходили на улицу, часто выпивали, и Томасу думалось, что он счастлив. Ньют был циничным, однако, по мнению Томаса, ему это было простительно. Ньют говорил, что он забавный и несуразный, а еще добрый. Томас думал, что Ньют резкий и самонадеянный, а еще красивый. На самом деле с некоторых пор Томас думал о красоте Ньюта совсем не в общечеловеческом смысле, но предпочитал не обращать на это внимания. Пару раз к ним заглядывал Минхо, и Ньют никак этого не показывал, но Томас видел, что он напрягается в присутствии азиата, и это его огорчало. Блондин словно переносился назад во времени и вновь превращался в того недоверчивого паренька, везде ожидающего самого худшего. Единственной серьезной, по мнению Томаса, проблемой, было упорное нежелание Ньюта говорить о своем прошлом. Самого Томаса, само собой, эта тема живо интересовала, однако стоило ему заикнуться об этом, как Ньют переводил тему или отшучивался. В последний раз он вообще не ответил - сделал вид, будто не услышал вопроса. А между тем прошлое Ньюта, как и вся его жизнь, для Томаса была не просто праздным любопытством, ведь от этого напрямую зависело и то, что с Ньютом будет дальше, что он планирует делать, куда отправится, когда его нога придет в порядок и все прочее. Если у Ньюта и были какие-то соображения на этот счет, то с Томасом он ими не делился. Как-то раз Томасу почему-то захотелось достать Ньюта из-за его рук. В этом не было необходимости, но, справедливости ради, следует отметить, что руки у Ньюта были действительно в ужасном состоянии: ногти обкусаны до мяса, подушечки далеко выступают за край ногтя, а из десяти пальцев минимум на семи красовались неприятного вида заусенцы. - Ньют, что у тебя с руками? - А что с ними? - С ними тотальный пиздец, они у тебя будто с войны вернулись. Ньют с легким недоумением уставился на свои руки: сначала вытянул перед собой правую тыльной стороной к лицу, растопырив пальцы, перевернул ее, глянул на ладонь, сжал ее в кулак, потом проделал те же манипуляции с левой и, наконец, протянул обе ладони и еще некоторое время изучал их вместе. - Все с ними нормально, какая война? - заключил он, удовлетворившись увиденным, и потянулся за овсяным печеньем. - Тотальная, сказал же. Твои руки пугают меня до чертиков, - крайне серьезно сказал Томас и посмотрел на свои пальцы. Ньют тоже заинтересованно вытянул шею. - И что? Хочешь сказать, мои руки должны быть как у тебя? - недоверчиво протянул он. - Ну почему же как у меня? Просто приведи их в порядок, - пожал плечами Томас, продолжая любоваться своими аккуратно подстриженными ногтями и ровной кутикулой. Ньют презрительно фыркнул. - Уж извините, я, в отличие от некоторых, не бегаю по выходным на маникюр. - Я не хожу на маникюр. Просто слежу за руками, - возразил Томас. - Тебе бы тоже не помешало. - Иди ты к чертям, Томми, - отмахнулся Ньют. - Мы с моими руками вполне довольны друг другом. Это ты у нас вылитая девчонка. Томас притворно надул губы. - Людям не нравится общаться с человеком, который неопрятно выглядит. Если бы я подавал гостям кофе такими руками, как у тебя, я бы зарабатывал вдвое меньше. - Ну тогда хвала Господу, что я не подаю кофе, - отрезал Ньют. - Чего прицепился вообще? Отвали. Томас пожал плечами и действительно отвалил до поры до времени. Иногда Ньют заговаривал о Боге. В такие моменты он говорил негромко, задумчиво, тягуче, а глаза его выражали нечто необъяснимое, Томасу недоступное. Ньют говорил, что это очень странно, что Бог любит нас всех, ведь это означает, что он любит даже плохих людей. Томас осторожно отвечал, что каждый человек, по идее, заслуживает любви. Он был далек от религии и потому чувствовал себя неуверенно на этом поле, а вот Ньют, похоже, воспринял его слова очень близко к сердцу. Хотелось бы верить, сказал он тогда. Легко любить добрых и смелых, а вот любовь к ничтожным - это что-то непонятное, да и нужное ли? И означает ли это, что Бог знает любовь в том смысле, в котором она недоступна людям? Потому ли мы так хотим приблизиться к нему, спрашивал он. - Я знаю, что я нехороший человек, Томми. Но мне кажется, я и не плохой. Я, наверное, обычный*. Мне хотелось бы так думать. - Знаешь, иногда в самом пропащем грешнике может оказаться больше света и добра, чем в любом из святых. Я так думаю. - Да ну? - Ньют на мгновение забыл о сигарете, что держал в руках. - Да, я видел. - Как-то сомнительно. Томас тогда ничего не ответил - не смог. Ему пришло в голову, что Ньют, должно быть, вообще не знает, какого это - быть любимым кем-то. Права на человеческое тепло, на материнскую заботу и отеческую защиту он был лишен в годовалом возрасте, и едва ли в его жизни когда-либо был кто-то, кто смог бы показать ему, что это значит - быть дорогим чьему-либо сердцу. Однажды Томас решился спросить об этом. - Ньют, тебя вообще кто-нибудь когда-нибудь любил? - Не знаю, вряд ли. У меня никогда не было серьезных отношений, как мне кажется. Сам я точно никогда не влюблялся, да и не сказал бы, что хотел. Томас спрашивал его совсем о другом, но сказать об этом не осмелился. Слишком уж личное, и если Томас наскреб в себе сил спросить один раз, то теперь, когда Ньют не понял его, спрашивать второй раз сил уже не нашлось. Ньют явно чувствовал себя гораздо лучше: на костылях он теперь двигался легко и привычно, а нога болела уже не так сильно. Пару раз он даже пытался на нее встать. Томас обозвал его дураком и посоветовал не делать этого: лучше не перенапрягать связки, пусть заживают, не то хуже будет. Ньют согласился и больше на раненую ногу не вставал. Зима наступила неожиданно. Второго декабря поздним вечером выпал снег, сделав Нью-Йорк похожим на один из тех снежных шаров, что продаются в каждом сувенирном магазинчике и что так любимы создателями романтических комедий. Томас тут же потащил Ньюта на улицу. Он сварил кофе, сунул в карман сигареты и вытолкал Ньюта за дверь. Они сидели на лавочке, грели руки о дымящиеся кружки и молча смотрели, как с неба неторопливо падают снежинки. Одна упала Ньюту на ресницы на правом глазу и так и осталась там. Томас впервые почувствовал, что Рождество уже на носу и вслух стал вспоминать, где в квартире хранится метровая искусственная елка. - По-моему, у меня на Рождество еще никогда не было настоящей, - отстраненно проговорил Ньют и отпил из кружки. - У нас всегда была там, дома. А в Нью-Йорке я купил искусственную, с ней мороки меньше. Я просто пихаю во все углы вату, пропитанную можжевеловым маслом, и кажется, будто в квартире стоит запах настоящей елки. - А ты откуда? - Шайенн. - Это Вайоминг? Никогда там не был. - Ну, ты не то чтобы многое потерял. - Что, там паршиво? - Да нет, вовсе нет, - Томас неопределенно повел плечами. - Но здесь мне больше нравится. Странно звучит, но я по своей родине не скучаю и не хотел бы провести там всю жизнь. - Ясно. А по родителям не скучаешь? Томас кинул на собеседника быстрый взгляд: Ньют со спокойным видом смотрел перед собой. - Скучаю… Но мы видимся иногда. Отец часто летает в Нью-Йорк по работе, да и я тоже летаю домой. Хотя они, конечно, расстроены, что я не могу проводить с ними Рождество последние пару лет. - Почему? - Работа. Рестораны-то по праздникам работают, в рождественскую ночь у нас обычно аншлаг. - А, вон оно что. Рождество на работе - хреново. - Есть такое, - Томас усмехнулся. - Но там свои прелести. В целом, Рождество может быть и хуже, чем у меня. - Это точно, - Ньют улыбнулся. - Я бы многое отдал за нормальное Рождество в кругу родных и близких… Ладно, ты докурил? Пойдем домой, я замерз. Перед дверью обнаружилось, что Томас забыл ключи. Дверь в его квартиру захлопывалась и запиралась автоматически; когда Томас только переехал, он часто попадал впросак и оказывался за дверью без возможности попасть внутрь. После вызова слесарей выработалась четкая привычка никогда не покидать квартиру без ключей, а еще он отдал Минхо запасные. Было слышно, как жалобно мяукает Панчо по ту сторону от двери. - Ну ты и чайник, Томми, - укоризненно простонал Ньют. - Что делать будем? - У Минхо есть второй комплект. Сейчас. Минхо оказался на тренировке и взял трубку только со второго раза. Пришлось ждать, когда он закончит и съездит за ключами домой. - Чего вам дома не курится? - удивленно пропыхтел он полтора часа спустя, открывая дверь. - Томас, тебя жизнь вообще ничему не учит, да? Что бы ты без меня делал вообще? - Звонил бы другому своему другу, которому бы заранее отдал запасные ключи, - беззаботно ответил Томас, стягивая шарф. - Останешься? - Не, у меня дела. Обещал Гарриет помочь, так что я побежал. Не хворайте! - с этими словами Минхо махнул рукой и скрылся в направлении лестницы. - Кажется, мы только что чуть не обломали ему свидание… Они же вместе? - сказал Ньют, вешая куртку Томаса на крючок. - Кому? Минхо-то? Да что с ним станется-то, - пожал плечами Томас, уже переместившийся на кухню и заваривавший чай. - Да, они дружат, сколько я его помню. - Ясно. Что за тренировка? Он спортсмен? - Легкоатлет. - А вы давно знакомы? - Несколько лет. На самом деле, Минхо, наверное, один из лучших людей, которых я знаю. Ньют скептически поднял бровь. - Наверное… Хотя, когда я его впервые встретил, то подумал, что он осел. Томас рассмеялся. - Я тоже. Но знаешь, он у тебя в долгу не остался, поверь мне. - Да я понял, - Ньют забрал протянутую кружку и сделал небольшой глоток. - А вообще, здорово иметь такого друга, как он. - Какого? - Надежного, разумного… Не знаю, как еще сказать. Но он полезет вслед за тобой в любое дерьмо. Будет орать и жаловаться, но пойдет с тобой. - А, ну это да, - Томас немного помолчал, обдумывая, что Ньют в двух словах уцепил самую суть его друга. - Минхо хорошо влияет на меня, как я думаю. Я ценю его дружбу. И, если честно, немного завидую ему. - Почему? - Минхо, он… не знаю, смелый. Да, смелый, - осторожно проговорил Томас. - Поэтому я ему и завидую. По-хорошему, не подумай. - А ты не смелый? - Ньют поставил кружку на стол и уставился на него в упор. Томасу сделалось немного неуютно. - Просто я не такой, как Минхо. В нем жизнь прямо-таки плещется, он берет от нее все, что она может предложить, берет жадно и без колебаний. - Все равно ничего не понял, - ответил Ньют. - Причем тут смелость? - Он живет, понимаешь? Пробует, пытается, и, черт возьми, все у него получится. По-другому не может быть. Он твердо стоит на земле обеими ногами, знает, чего хочет, он стенку головой пробьет, но своего добьется. И чихать он хотел, что там на самом деле, он живет, как чувствует, и никому не позволяет сбить свой внутренний прицел. Наверное, потому мы и подружились, этим он меня привлек. Ньют в задумчивости пожевал нижнюю губу. Затем на его лице неожиданно появилась улыбка. - И все равно осел. Но теперь уже не в плохом смысле, - Ньют вновь взял в руки кружку и деловито спросил: - А ты, значит, не живешь? - Живу, почему же. Просто не так. Я жить боюсь. Закопался в своем маленьком мирке, носа не высовываю, потому что трусливый слишком. Плыву по течению, если тебе так понятнее. Так проще… Если ты контролируешь свои будни, то никаких казусов не случится, не о чем будет жалеть, главное не перегружать эмоциональные весы, не позволять себе сорваться, - Томас ненадолго замолчал. - Еще бы понять, какого хрена я тебе сейчас это рассказываю. Ньют пожал плечами. - Дурак ты, Томми. Бояться не жить надо, а, скажем, умереть или еще чего похуже. Ты слишком все усложняешь - живи, пока живется, остальное не нам решать. - Наверное, - сконфуженно пробубнил Томас. Чувство, будто он зря позволил себе эту слабость и так несвоевременно поддался желанию высказать свои столь глупые мысли Ньюту, начало слабо, но противно сверлить череп изнутри. И когда он научится держать язык за зубами? - Тем более, контролировать жизнь невозможно. Можешь быть кем угодно и стараться, сколько влезет, но все равно, свалится ли гребаное дерьмо на твою голову или нет - не тебе решать, - пока Ньют говорил это, в его лице появилась едва заметная злоба, а голосе - горечь. Томас так увлекся своими мыслями по этому поводу и всевозможными догадками о жизни Ньюта вне его поля зрения, что даже забыл придумать ответ. Ньют причмокнул губами и, кажется, тоже с головой ушел в свои мысли, разглядывая магнитики на холодильнике. Перед сном на Томаса вновь накатило ощущение легкости и волшебства, посетившее его на той скамейке у подъезда и улетучившееся во время разговора на кухне. Он думал об учебе, о родителях, о планах на Рождество, о Минхо, о Ньюте, и мысли его спутывались в клубок, перетекали одна в другую и медленно укачивали на волнах дремы. Примечательно, но противный червячок не появлялся уже так давно, что Томас напрочь о нем забыл. Пожалуй, он был вполне себе счастлив.