Я просто нашел человека

С самого детства Томас подавал большие надежды. Он рос в довольно большом - по меркам Вайоминга, по крайней мере - городе. Население Шайенна насчитывало по меньшей мере шестьсот тысяч человек, и это был крупнейший город штата, по совместительству еще и столица. Тем не менее, Томасу родной город всегда казался слишком маленьким, тихим, скучным, и даже живописные горные пейзажи Вайоминга не пробудили в его сердце любви к родным местам. Томас жаждал чего-то большего. Он всю жизнь был блестящим учеником - не столько благодаря усидчивости, сколько природной сообразительности и непомерным амбициям, что вкупе с изрядной долей самоуверенности позволяли ему без труда получать высокие оценки как в школе, так и в художественном училище. Искусством Томас увлекся в детстве. В возрасте семи лет он упросил родителей отдать его обучаться изобразительному мастерству. Последующие десять лет были посвящены учебе и рисованию. В старших классах Томас рисовал так плотно, что помимо этих вещей у него не хватало времени практически ни на что. Он грезил Нью-Йорком, грезил его огнями и бешеным темпом, мечтал об успехе, о богемной жизни молодого художника. Думал, что в один прекрасный день за его работы будут бороться лучшие галереи Нью-Йорка или что он сам когда-нибудь откроет известную на весь мир галерею. Смелость и масштабность, а также неглубокость подобных грез никоим образом Томаса не смущали: он был молод и преисполнен наивной уверенности. Последние годы в родном доме он жил одной единственной мыслью - Нью-Йорк, который представлялся ему едва ли не осуществлением всех возможных и невозможных мечтаний. Нужно сказать, художка дала Томасу многое: радость для души, развитие чувств, творческий взгляд на вещи, и поэтому будет вполне правомерно сказать, что она стала для Томаса вторым домом - еще бы, к выпускному классу он проводил в художественной школе времени больше, чем в обычной. Оно и не удивительно: он, отнюдь не только в душе, но во всеуслышание, жаждал поступить не куда-нибудь, а в Колумбийский университет. Представления о будущем у него были более чем размытыми: некое убеждение, будто в мегаполисе его ждут счастье, насыщенные дни - и ночи - масса туманных, но, несомненно, грандиозных возможностей и столь желанная для каждого подростка свобода от родительского контроля. По правде сказать, о самом поступлении как таковом он думал гораздо больше, чем о том, что будет делать после этого - боялся провала, что, несомненно, навеки вечные погребет его надежды на лучшее будущее. То, что такой исход более чем возможен, было для Томаса очевидным: конкурс в подобное заведение был сродни разве что очереди за новым айфоном в день старта продаж. Потому Томас, хоть и не обремененный излишними комплексами, позаботился о запасном плане и решил подать документы еще в пару не столь высококлассных заведений, куда у него было больше шансов попасть: в Нью-Йорк ему хотелось непреодолимо и безудержно, вне зависимости от того, попадет ли он в то самое училище, или придется довольствоваться чем попроще. Хотя в университет Лиги плюща ему хотелось куда больше, чем он был готов признаться окружающим из страха выглядеть идиотом в случае неудачи. Впрочем, долгожданный момент был значительно осложнен привходящим обстоятельством: Томас впервые по-настоящему влюбился перед выпуском из школы и предполагаемым отъездом в город мечты. Все, что мудрыми людьми было придумано относительно первой, детской и оттого наивной любви, оказалось правдой: и в омут с головой, и безрассудная вера, что именно эта девушка окажется той единственной и на всю жизнь, и, несомненно, горчайшее разочарование, на которое способно только искренне любящее, молодое, не обремененное еще потерями сердце. Выпускные экзамены Томас сдал даже лучше, чем смел надеяться. С предметом своего воздыхания он делился всеми планами на жизнь, пестуя в себе и ней твердую веру, будто расстояние не способно разрушить их счастье. Право, до чего очаровательны в своей простоте ошибки молодости! К слову, предмет воздыхания жаждала учиться не где-нибудь, а в Остине: можно подумать, нельзя выбрать местечко поближе к Нью-Йорку, бурчал Томас. Или вообще поехать с ним в этот самый Нью-Йорк, там тоже вполне прилично учат на политологов. Кому нужен Техас, в конце концов? Продавцам пончо? Далее последовали бесчисленные вояжи в Нью-Йорк, собеседования, планы по обустройству единственного и любимого сына семейства в огромном злом Нью-Йорке. Родители, конечно, волновались, но волнением правильным: они целиком и полностью сына поддерживали. Наконец, в день "Х" Томас с замирающим сердцем узнал, что в Колумбийский его приняли. Переполненный вселенским облегчением, Томас отпраздновал радостное событие - а именно, проспал почти сутки без задних ног и сновидений. Кто ж знал, что он, оказывается, был настолько вымотан морально и физически? С началом семестра, на исходе шестнадцатого года жизни, Томас полетел на крыльях молодости в город мечты - в прямом и переносном смысле. Он, безо всяких сомнений, был счастлив, как никогда, и триумф от этой грандиозной победы затмил все прочие мысли - а между прочим, подумать о будущем стоило, и тогда печальных событий можно было бы избежать. Внешне новая жизнь была именно такой, какой он себе и представлял: веселье, свобода, увлекательные знакомства, головокружительные перспективы и все прочие радости студенческой жизни. Между тем, на деле все оказалось не столь радужно, как предполагал Томас. Первым подводным камнем, на который напоролся Томас, стали его на тот момент первые - более ранние и абсолютно несерьезные попытки взаимоотношений с противоположным полом можно в расчет не брать - но оттого не менее будоражащие взаимоотношения с девушкой. Уже на втором месяце разлуки начали прорисовываться закономерные шероховатости в общении с любимой: расстояние безжалостно душило их отношения бесплотной костлявой рукой. За чередой ссор, недомолвок, всевозможных обвинений - как обоснованных, так и надуманных - последовал вполне предсказуемый разрыв, пришедшийся на начало декабря. Томас был подавлен более, чем готов был себе признаться, и оттого с утроенным энтузиазмом кидался во все прелести своей новообретенной жизни. А зря. Вторым подводным камнем, менее явным, но оттого отнюдь не менее болезненным оказалось несоответствие самого Томаса его же стандартам и мечтаниям. Золотой мальчик, привыкший всегда и во всем быть лучшим, медалист, гордость семьи и школы, звезда города, одаренный художник и просто обаятельнейший во всех отношениях парень на поверку оказался не таким уж и идеальным, во что жизнь незамедлительно ткнула его носом - а заодно и всеми прочими частями тела. Томас, конечно, знал, что в Колумбии вместе с ним будут учиться самые одаренные студенты со всех Штатов, однако самоуверенно причислял себя к их числу - за что в итоге и поплатился. До уровня местных звезд он не дотягивал, что поселяло в душе совершенно непреодолимый, ставший его пожизненным спутником страх - что он, оказывается, хуже прочих. Будь Томас, как он сам позже с горечью думал, хоть чуточку не столь тщеславным и, главное, трусливым, все могло бы обернуться по-другому. Стоило ему взяться за ум, попросить помощи, пинками заставить себя проглотить гордость и признать, что он не столь хорош, то он бы обязательно смог дотянуть до нужного уровня. Впрочем, этого не случилось, а случилось ровно обратное. Чересчур остро переживая неурядицы в личной жизни и проблемы с самооценкой, Томас ударился во все тяжкие. Нужно сказать, богемное общество, которое неизменно являлось частью мира искусства, вкупе с особенностями самого города благоволили тому, чтобы втянуться в гламурную жизнь - и Томас втянулся. Он нашел себе компанию в общежитии, в котором жил вместе с другими студентами, как ему самому тогда казалось, крутых ребят - все как под гребенку красивые, успешные, стильные, творческие и все старше него. С новыми друзьями Томас ощутил все прелести ночного Нью-Йорка - от шумных баров, изысканных ресторанов и дорогого алкоголя до придерживания волос блюющей подруги где-то на заднем дворе занюханного клуба. Далее блюющие подруги плавно превратились в подруг, которых приходилось откачивать после неосторожно принятой дозы, а сам Томас незаметно пристрастился к легким наркотикам. Он не сделал этого специально, оно вышло само, а он просто не стал отказываться. Выпивка, наркотики и многочисленные девицы, чьим вниманием Томас никогда не был обделен, вытесняли из его головы душащие страхи по поводу учебы - а там, очевидно, все было далеко от его прежних радужных надежд. Он чувствовал, что своими руками душит в зародыше будущее, что эти мгновения уносят шансы на счастливый исход, но предпочитал делать вид, будто это не так, а усиливавшуюся тревогу глушил запрещенными препаратами. Слава богу, дальше травки в тот злополучный период дело не зашло. Но и ее оказалось более, чем достаточно. К началу второго курса Томас превратился в жалкое подобие самого себя. Родителям он бессовестно врал, будто все у него хорошо и ему очень нравится учиться, университетским приятелям он не менее бессовестно врал, будто запустил учебу из-за безумной занятости на работе. Справедливости ради, Томас тогда действительно устроился на работу ночным официантом - надо думать, именно это определило его будущее в "Синей Птице", однако до этого тогда было еще далеко. Причин найти работу у него было предостаточно: разгульная жизнь требовала соответствующих вложений. Однако главной и определяющей причиной стало появление в его жизни некой дамы на пару лет старше него. Уже во второй раз Томас думал, будто влюблен, хотя любви в новом пристанище его скитаний, вопреки сказанным в порыве страсти словам, было еще меньше, чем в первых детских отношениях. Итак, благими намерениями выложенная дорога - а он считал себя крайне благоразумным, когда устраивался на подработку - обернулась еще большим увязанием в трясине. Учеба совершенно пошла под откос, и в итоге, вполне закономерно, Томас завалил сессию и вылетел из Колумбийского в конце первого семестра второго курса. В глубине души этого ожидавший и, главное, безумно боявшийся Томас, тем не менее, был совершенно оглушен подобным поворотом своей жизни. Столько лет усердий, столько сил, столько времени, столько родительских надежд… рухнули в один миг. Ну, положим, не в один, Томас с бараньим упорством шел к этому очень долго, однако результаты квинтэссенции собственной глупости в мгновение перевернула весь мир с ног на голову. Он был не из тех, кто вылетает из университета, не из тех, кто заваливает сессию, не из тех, кого можно назвать неудачником. Правда же?.. С работы пришлось уволиться примерно за месяц до этого. Помимо отчисления как такового ситуация обернулась еще одной нелицеприятной стороной, о которой дезориентированный в конец Томас вовремя не подумал: отныне ему было негде жить. Осознание этой значительной, но по причине легкомысленности вовремя не предвиденной новости пришло к Томасу в тот момент, когда заведующий общежитием - грузный пожилой человек, который, впрочем, был еще полон сил и энергии - вызвал его к себе и с обеспокоенным серьезным лицом сообщил, что он отчислен и больше не имеет права жить в студенческом общежитии. За два дня до этого Томас, то ли сраженный бедственными новостями, то ли попросту подхвативший где-то заразу, свалился с жуткой ангиной. Картина была аховая: температура под 40, отсутствие сколько-нибудь приличной суммы в кармане, январь месяц и необходимость в ближайшие три дня освободить комнату в общежитии. Идти Томасу было особенно некуда, друзья в основном жили в общежитии и не могли помочь ему с жильем, только делали грустные глаза и желали выздоровления, вслед за этим упархивая в объятия ночного города. Тут Томаса настиг очередной неприятный удар: оказывается, друзья у него были не очень-то и хорошие. Он начал осознавать это тогда, однако окончательно признался себе в этом позже, когда понял, что ни один из его многочисленных приятелей даже не попытался сделать для него хоть сколько-нибудь незначительной мелочи. Дама сердца не оказалась исключением: она исчезла из поля зрения в скором времени после отчисления Томаса. Помощь пришла откуда не ждали. Лихорадочно - во всех смыслах этого слова - Томас искал жилье и паковал чемоданы. Первые несколько дней он планировал перебиться в дешевом хостеле - придумать более разумный выход из ситуации он не сумел в равной степени из-за болезни и общего шокированного состояния. Что будет дальше - этого Томас не знал даже приблизительно. Родителям рассказать правду он попросту боялся. Прощание с общежитием, в котором он впервые познал прелести взрослой жизни, нашел настоящих друзей и испытал первое в своей жизни зрелое чувство к женщине - по крайней мере, все это он тогда воспринимал именно в таком свете - оказалось в разы тяжелее, чем он ожидал. Из общежития он уезжал поздним вечером на такси, в полном одиночестве и отчаянно пытаясь не расплакаться прямо на глазах у таксиста. Жизнь дала ему по башке за глупость и безответственность. Дни в хостеле Томас помнил плохо - ангина усилилась, и он три дня провалялся, не в состоянии подняться с постели, в полном одиночестве и полубреду. В такие моменты волей-неволей смотришь на жизнь под другим углом, так что бедственное положение в некотором роде сослужило Томасу неплохую службу. Хотя, естественно, именно в те моменты ровным счетом ничего хорошего в сложившейся ситуации он не видел. Но он осознал несколько жизненно важных вещей, и это тогда было ему по-настоящему необходимо, пусть сам он этого не понимал. Во-первых, пришлось признаться самому себе в собственной трусости. Его жизнь уже очень давно пошла под откос, только вот Томас от этой правды упорно бегал и перед самим собой усиленно делал вид, будто все в порядке. Да, в избегании проблем он может стать безоговорочным чемпионом. Нежелание взглянуть на картину в целом запустило цепочку разнокалиберных событий, которая в конце концов привела его в дешевый безликий хостел и полному одиночеству. А картина, между тем, была смехотворно простой: он привык быть лучшим, и возможность другой расстановки сил была для его самолюбия ношей неподъемной. Он грезил Нью-Йорком, неправильно рассчитал силы и выдохся еще до старта, вложив всю имеющуюся энергию в поступление и бегство из родного города, когда нужно было бросить их на обустройство новой жизни. Грезы ради грез - дело заранее проигранное, как ни крути. Результат, опять же, закономерный: оказавшись в городе мечты, выжатый, словно лимон, после двух лет беспрестанной подготовки, Томас ударился в детство и позабыл, что переезд - не конечная цель, а всего лишь начало долгого пути. Второе болезненное умозаключение, вытекающее из первого - осознание собственной бесталанности. Раньше этот вопрос особо не стоял: Томас просто думал, что из него выйдет очень даже приличный художник. Оказалось, нет. Особенности характера обусловили следующий вывод: он просто от природы рисует хуже прочих, у него нет достаточной творческой жилки - а раз так, то никакие старания этого не исправят. Полтора года унизительных провалов - а Томас, несмотря ни на что, все же старался изо всех сил доказать преподавателям, что он не тюфяк в искусстве - укрепили в его голове осознание собственной никчемности настолько прочно, что оно осталось там на долгие годы. Будь на месте Томаса кто-то другой, возможно, он поступил бы по-другому. Но, к сожалению, на месте Томаса был только Томас. Наконец, третьим открытием стала глупость. Да, Томас был глуп. В нужный момент он не делал того, что было разумно, или же наоборот - делал нечто совершенно ненужное и сумасбродное. Успехов на ученической ниве в школьные годы оказалось недостаточно: во-первых, для достижения чего-либо нужно не только уметь читать книжки да писать экзамены, но еще и быть умным в житейском плане. Последняя характеристика у Томаса отсутствовала напрочь - и это было невыносимо. Он-то, дурак, всегда считал себя человеком умным, с проблеском мудрости и способным выстроить свою жизнь по высшему разряду. Общий, глобальный смысл произошедшего - нужно срочно что-то менять - пришел несколько позже, однако истоки следует искать именно в тех днях, что он в полусознательном состоянии провел в хостеле. Едва выздоровев, он съехал и следующие две недели провел в скитаниях по квартирам различных знакомых. Кто-то из сочувствия, кто-то из доброты, кто-то попросту из принципа "А чего бы и нет?", но Томасу повезло: различные люди из его жизни соглашались впустить его в свои дома на ночку-другую. Причем личности это оказались совершенно неожиданные, далекие от тех, кого Томас считал настоящими друзьями. Здесь он понял, что совершенно не разбирается в людях - он считал надежными тех, кому доверять категорически не следовало, но в упор не замечал тех, кто был не в пример благороднее и добрее первых. А потом случился Минхо. Они познакомились еще осенью в какой-то компании - Минхо был шумным, грубым и выражался так, словно приехал если не из лесу, то, по крайней мере, откуда-то, где манеры и вежливая речь были не в почете. Томас, в те "лучшие" свои времена блиставший манерностью, высокомерием и налетом снобизма, его в тот вечер сторонился, поэтому несколькими короткими ничего не значащими разговорами их знакомство и закончилось. Томас и не помнил о его существовании, если честно. Одним из вечеров, что он коротал у приятеля в квартире, который любезно разрешил ему остаться на пару дней, к этому приятелю пришли друзья - Гарриет и Минхо. Они все познакомились в частном центре преподавания. Гарриет обучала там детишек математике, приятель Томаса преподавал испанский, ну а Минхо просто был с Гарриет. Тот вечер можно было без преувеличений назвать судьбоносным, ибо именно тогда в жизни Томаса появился настоящий Друг - именно так, с большой буквы. Разумеется, тогда Томас об этом и не подозревал. Он вообще не мог даже предположить, что говорливый неотесанный азиат, едва услышав о его положении, тут же предложит помощь - абсолютно чистосердечно, набивая при этом рот печеньем из вазочки и имея такой вид, будто не предлагал едва знакомому сомнительному типу пожить у себя в общаге, а спрашивал, который час. Взвешивать "за" и "против" не пришлось - не в ситуации Томаса было отказываться. Минхо тогда жил в общежитии и учился на первом курсе экономического факультета. Здание университета находилось в Бруклине - Томас, до этого проживавший на Манхэттене в паре станций от Колумбийского университете и полюбивший его как свое первое пристанище в Нью-Йорке, теперь окунулся в кипящую жизнь самого населенного боро города. Охрана в минховском общежитии была попроще, чем в бывшем томасовом, и за символическую посуточную плату закрывала глаза на ошивающегося поблизости левого чувака. Томас прожил у Минхо почти полтора месяца. Помимо крыши над головой азиат дал Томасу еще несколько поводов для благодарности: не приставал с расспросами, зато охотно закрывал глаза на умеренное пьянство нового соседа. Когда же Томас, по мнению Минхо, вдоволь заглушил горе алкоголем, новый друг настойчиво посоветовал Томасу "не валять дурака и позвонить родителям". После непродолжительных внутренних метаний он именно это и сделал - предварительно приняв на грудь и готовясь навсегда проститься с Нью-Йорком. Сомнений в том, что после позорного отчисления и всех последующих событий он отправиться первым же рейсом в Вайоминг, у него не было. Но на деле все оказалось совсем по-другому. Отец, вопреки ожиданиям, не был на Томаса зол. Уже многим позже он понял, что причина была отнюдь не в отсутствии злости как таковой - просто Томас морально находился на таком дне, что родители, видимо, решили не добивать. Действительно, едва ли во всем мире нашелся бы человек, способный ненавидеть самого себя больше, чем Томас в тот момент. И настолько искренне уверенного в равноценности собственной персоны и лошадиного дерьма. Ну или даже не лошадиного - какого угодно, хомячьего, к примеру. Родители в этой ситуации повели себя настолько мудро, насколько это было возможно: Томасу было приказано подтереть сопли и ответить на вопрос: "Ты сам хочешь вернуться домой или будешь продолжать бороться? Мы будем рады любому исходу, но решить ты должен сам, а мы поможем". И Томас решил. - Значит, так, - железным тоном сказал тогда отец. - Сегодня уже поздно, ты заканчиваешь разговор и идешь спать. Завтра утром просыпаешься, не канителишь, завтракаешь, залезаешь в интернет и ищешь квартиру в аренду. Деньги вышлем. Если хватит ума, ты возьмешься за себя и перестанешь расстраивать мать. Сложно представить себе сочетание столь же невообразимое, как облегчение и унижение, что переполняли тогда Томаса. Он был безмерно благодарен родителям в тот момент. А еще, хоть этого и не было сказано, он знал, что горько разочаровал их. Единственный сын оказался не то чтобы не подающим надежд, а откровенно слабым. Как бы то ни было, через некоторое время Томас съехал от Минхо в занюханную квартиру с желтыми подтеками на потолках и перманентным запахом плесени. Минхо без лишних разговоров, на корню пресекая любые попытки Томаса вроде "Мин, не надо, я сам, у тебя и без того дел по горло", помог с переездом, а потом потратил без малого три вечера на то, чтобы привести адски загаженную квартиру в более или менее пригодный для проживания вид. Еще через пару дней Томас устроился на работу в "Синюю птицу", а через неделю в его квартирке появился Панчо. Животное, без преувеличения, спасло Томаса от окончательного морального разложения. Мучимый угрызениями совести и желающий хоть как-то возместить родительские траты, Томас работал по пять-шесть дней в неделю, часто при этом оставаясь в ночь. Суетная жизнь бара спасала Томаса: на работе у него попросту не было времени думать о чем-либо еще. Кроме того, через некоторое время он смог бы самостоятельно покрывать стоимость аренды. Приходя же домой, уставший и едва стоящий на ногах, Томас в полной мере ощущал давящий груз одиночества. Старые друзья не объявлялись - за исключением редких безэмоциональных сообщений в социальных сетях, на которые Томас стал отвечать столь же редко и безэмоционально. Минхо, конечно, никуда не исчез, однако график Томаса не позволял им часто видеться - поэтому Минхо заскакивал раз в несколько недель. Иногда с ним была Гарриет, которая училась на одном курсе с Минхо, но на другом направлении. Ее приход всегда ознаменовывался вкусным ужином: все-таки, девушка есть девушка. Однако львиную часть времени Томас находился в одиночестве: на работе только психологически, а дома еще и физически. День за днем он возвращался в пустую темную квартиру, которая все больше напоминала ему о собственной никчемности, и день за днем на него все больше и больше наваливались все те выводы, о которых он впервые задумался в том хостеле. Для исправления ошибок было еще далеко - Томас тогда был еще слишком хрупок и в глубине души полагал, что недостоин исправления. Однако процесс уже пошел, и он был болезненным. Тогда-то Томас и скатился на самое дно - а как известно, там можно либо остаться насовсем, либо оттолкнуться и вынырнуть на поверхность. Но именно в этот момент - на самом дне - Томас как никогда проникся отсутствием уважения к самому себе. Мало в человеческой жизни ситуаций, более чреватых гибелью внутреннего стержня, чем даже не ненависть - это слишком много - а попросту презрение к самому себе. Томас много пил, однако уже никогда не доводил себя до состояния, в котором частенько пребывал ранее. Теперь он пил понемногу, зато почти каждый день - достижение крайне сомнительное, однако и на том спасибо. Отвратительные желтые разводы на потолке стали складываться в уродливые рожицы и разговаривать с ним - или просто хихикать по ночам. Зато гораздо более важным стало то, что Томас в тот период отказался от травы. Пережитое оставило в нем настолько яркий, болезненный отпечаток, что он проникся отвращением к любым видам наркотиков на всю оставшуюся жизнь. Потому что, как ни крути, а именно эта составляющая его прошлой жизни оказала на него самое пагубное влияние. Отказ от наркоты привел к окончательному разрыву со старыми знакомыми - и к лучшему, после болезненной ломки по старому и знакомому, понял Томас. Тем не менее, одиночество душило его своим тучным рыхлым телом. И только своенравный, временами озорной, временами ласковый, временами совершенно невыносимый рыжий кот стал тогда для Томаса спасением. Панчо, так получилось, остался единственным живым существом подле Томаса и единственным, который, Томас был уверен, никуда от него не денется. Разочаровавшись в собственной способности заводить друзей - Минхо стал приятным исключением, однако даже при всех его плюсах на тот момент они еще не стали такими друзьями, о которых говорят "по гроб жизни", это случилось позже - Томас уверовал, что уж кто-кто, а кот его не оставит, не предаст и не разочарует. Хотя бы потому, что идти Панчо некуда и незачем, а для того, чтобы разочароваться в коте, Томас, по счастью, еще недостаточно сошел с ума. Поэтому кота он воспитывал очень расхлябанно и позволял ему практически любую вольность - не столько ради Панчо, сколько не в силах пересилить свою эгоистичную, но, тем не менее, абсолютно бескорыстную любовь к животному. Мысль, даже тень оной, о том, что кота в его жизни в определенный момент может не стать, для Томаса была неподъемной. Тем временем оказалось, что Минхо собирается бросить экономику и перепоступить на факультет менеджмента. В ответ на круглые глаза Томаса азиат беспечно пояснил: - Не мое это, я не тяну. И вообще, ты можешь представить меня каким-нибудь финансистом или банкиром? Вот и я нет. А менеджмент, организация и все прочее - как раз для меня, я прекрасно лажу с людьми, умею убеждать, - Минхо говорил это очень спокойно и просто, будто разговор шел о погоде. - У меня было достаточно времени, чтобы удостовериться в этом, чувак. Легкость, с которой Минхо признался в том, что "не тянет", тогда поразила Томаса. Для него осознание собственного несоответствия заданным стандартам было крайне болезненным и постыдным - он не любил об этом говорить, стеснялся. Однако Минхо, похоже, комплексами не страдал совершенно, а посему, не удовлетворившись экономикой, взял новый курс и последовал ему с неотвратимостью ледокола. Сам Томас об образовании тогда старался не думать. В глубине души он полагал, будто лучше всего ему так и продолжать работать в "Птице", а о былых амбициях навсегда забыть. Похоже, малодушие - еще один порок Томаса. Но, по крайней мере, такой исход будет подходящим наказанием для него после всех совершенных ошибок. В мае в Нью-Йорк на две недели прилетела мама. Это был первый случай, когда они приехала не по работе, а исключительно к Томасу. Мать обращалась с ним бережно - видимо, боялась. Томас тогда был дерганным, нервным, и заводился по любому поводу - в общем, одна сплошная рана. Причем не просто открытая, а еще и гноящаяся. Срываться на маму Томас себе позволить не мог, поэтому вдвойне злобствовал на работе. Коллеги относились сначала с молчаливым пониманием - в конце концов, у Томаса тогда было "марафонов" больше, чем у кого-либо другого - а потом стали ненавязчиво советовать, что ему неплохо бы слегка разгрузиться. Мать тем временем осторожно намекала, не пойти ли ему в инженеры - их с отцом давняя мечта. Томасу же все мысли об искусстве как таковом, к тому же о пусть и отдаленно, но все же связанной с ним инженерии откровенно претили. В конце концов мать, терзаясь душевными переживаниями за сына, улетела домой, напоследок в несвойственной ей жесткой манере сказав: - Если ничего не изменится, сынок, ты проживешь всю жизнь в занюханной съемной квартире, отдавая на нее почти все деньги и влача жалкое существование от одной мизерной зарплаты до другой. Слова матери больно резанули по Томасу: в основном потому, что именно такую картину рисовало ему собственное воображение, когда он думал отказаться от высшего образования в принципе. Но, что было главное, они его и отрезвили - не в прямом смысле, разумеется. Поэтому одним не совсем прекрасным и не совсем утром, проснувшись в воскресенье - свой выходной - после особенно тяжелой смены и вместо кофе глотнув свистнутого накануне с банкета вина, Томас вдруг, совершенно без какой-либо подготовки, решил поступать вместе с Минхо на этот его чертов менеджмент. Кстати, Минхо пару раз туманно намекал Томасу на это, но он не слушал. Видимо, его слова отложились на уровне подсознания. В итоге он залез в интернет, узнал, что в тот день был крайний срок подачи документов - и, не без труда собрав все нужное, не до конца протрезвевший, примчался в приемную комиссию за полчаса до окончания рабочего дня. Он в тот момент руководствовался категориями по-хорошему приземленными и, как он был уверен, прагматичными. Университет далеко не из худших - это раз. Пора перестать себя жалеть и взяться за ум, в конце концов, он не настолько уж и пропащий, нужно просто перестать ныть и начать работать - это два. Менеджмент - направление довольно общее и ему, надо надеяться, посильное, и во время обучения он сможет пораскинуть мозгами и понять, в каком направлении ему строить свою жизнь - это три. Наконец, временное помутнение рассудка, при котором Томас решил, будто ему хочется жить без высшего образования - это полная чушь. Ему нужен диплом, нужна профессия - это четыре. С подростковыми мечтами стать художником было покончено именно в тот момент. Тем не менее, он оставил себе маленький маневр на случай чего. Подспудная, но перманентная боязнь, что он хуже других, заставляла Томаса думать, будто если он не сможет поступить, то это ничего страшного - такая мысль успокаивала и не давала замечтаться слишком сильно. Тем не менее, экзамены он сдал вполне прилично - и это была первая маленькая победа в войне за уничтоженную самооценку. Оказывается, на что-то он все-таки способен. Лето пролетело быстро, и в сентябре, разрываемый противоречивыми чувствами, Томас вновь отправился на ученическую скамью. Проблем на тот момент у него было две: во-первых, он был значительно старше других студентов, но это ладно. Во-вторых, он по-прежнему боялся, что не потянет, что окажется глупее прочих. Впрочем, обе проблемы оказались незначительными. В коллектив Томас влился без особых проблем, а в ходе первого семестра выяснилось, что Томас не так уж и глуп - не гений, как он втайне думал пару лет назад, но все же. К тому же, он каким-то образом сумел совмещать учебу с официантством. Жизнь начала налаживаться: учеба, "Птица", дружба с Минхо, Гарриет, а позже - Фрайпаном и Соней. Именно в тот момент Томас начал выстраивать свою "Дженгу", основной целью которой стало удержание равновесия его внутреннего мира. Опыт ясно дал понять: Томас слишком остро реагирует на эмоциональные всплески - а значит, их лучше избегать. И вообще избегать всего, отчего его с таким трудом заново выстроенная жизнь может вновь рухнуть. Перед днем рождения родители сообщили радостную новость: они намерены купить ему недорогую квартирку в Бруклине. Официально это было приурочено к его дню рождения, однако настоящих причин было две. Первая - родители рано или поздно хотели купить недвижимость в Нью-Йорке, однако вылет сына из университета и необходимость отдавать деньги за аренду значительно форсировали события. Вторая - насколько мог судить сам Томас, родители были рады, что он, наконец, успокоился и взялся за ум. Пусть и не подался в инженеры, зато выплыл из того болота, в которое методично погружался на протяжении долгих месяцев. Как бы то ни было, спустя полгода после своего переезда в пахнущую плесенью квартиру он с нее съехал. Оборотной стороной медали оказалось то, что отныне Томас полностью обеспечивал себя самостоятельно - и это принесло ему огромное облегчение. Наконец, хоть и не полностью, но справедливость была восстановлена, и Томас больше не сидел на шее у своих и без того слишком щедрых родителей. Следующие два года протекали неспешно и размеренно. Они с Панчо обосновались в новом месте, являясь теперь уже его полноправными владельцами. Томас позабыл о бурной жизни - ночные гулянки по всему Нью-Йорку сменились на редкие, раз в два-три месяца, посиделки у него дома, когда выпадал выходной на работе. Поначалу на все разговоры о прошлом было наложено строгое табу: Томас не хотел об этом даже думать, а говорить тем более. Поэтому первое время о подробностях его жизни знали только Минхо и Гарриет. Позже Томас немного успокоился, задышал чуть глубже и воспоминания перестали каждый раз перемалывать его нутро: он научился жить со своим прошлым. К тому же, теперь в любой патовой ситуации Томас мог с уверенностью сказать, что бывало и хуже, а значит, и в этот раз прорвемся: самый беспросветный момент в его жизни уже случился, и он его пережил. Старые раны потихоньку затягивались, Томас уже трезво смотрел на ситуацию и почти без неудобных ощущений думал о самом себе. Да, дурак. Да, сглупил. Но одумался и исправился. Главное теперь - быть благоразумным, не совершать ошибок, не разочаровывать родителей, не запускать учебу. Не якшаться с сомнительными людьми. Установки не влюбляться как таковой не было - однако Томас так и не влюбился за эти два года. Соня не в счет - это было что-то краткосрочное и несерьезное. Наверное, в его голове укоренилось, что никогда и никому, даже самому надежному человеку нельзя доверять на все сто процентов - доверять не в смысле вранья или хранения тайн, но в смысле доверять самое себя. У каждого своя жизнь и свои ошибки, каждый рождается, живет и умирает в одиночестве, и об этом всегда следует помнить. Других же людей необходимо любить, помогать, заботиться о них, уважать, разделять с ними горе и радости, однако ни в коем случае не требовать единения - и не позволять кому-то покушаться на свой мир. Может быть, Томас просто перестал верить в любовь как таковую. Пару раз у него случались интрижки, однако ни одна не оставила в душе сколько-нибудь заметного следа. Но в общем и целом, жизнь вырулила на ровную колею, и, за редкими наплывами ностальгии, прошлое осталось в прошлом.