Скажи мне.

*** Может быть, это и не было ночным кошмаром, но он вдруг резко, судорожно начал вырываться к яви через пелену сна. Раскрыв глаза и хватая сухими губами воздух, он ощутил на коже озноб, который, впрочем, не имел никакого отношения к ночному дождю, бросавшему капли в открытое окно его комнаты. Он чувствовал стылость и холод своей квартиры, своей постели и даже собственного тела. В пальцы иглами втыкалось ощущение пустоты... И снова в голове мерцала мысль, давившая на виски последние 25 лет: «Нужно сказать брату… нужно всё ему сказать…» То ли успокоенный, то ли уставший донельзя от собственных чувств, он снова рухнул на постель и заснул. На этот раз без снов. *** Возвращаясь вечером, но чаще всего, поздно ночью в свою квартиру, он находил там лишь тишину. Казалось бы, именно она и нужна ему, чтобы отдохнуть от звуков насыщенного дня, продолжавших носиться внутри него до тех пор, пока он не засыпал. Но он давно ещё научился ценить лишь ту тишину, что можно разделить на двоих. Как любимый пирог с черникой становится ещё вкуснее, когда ешь его вместе с тем, кого любишь… Не зажигая ламп, он подошёл к тёмному окну, и, положив ладонь на матовую поверхность стекла, снова подумал: «Нужно сказать брату… нужно всё ему сказать…» *** Днём он смотрел исключительно на него. И эти взгляды, движения, прикосновения к нему теперь имели какое-то иное значение. За ними больше не скрывалось слово «просто». Они превратились в ритуал, во что-то поистине значащее и незабываемое. Даже когда он всего лишь передавал ему стакан воды. И он не сразу стал осознавать, что так было всегда. С самого детства он видел и чувствовал только его. По-настоящему. И всё чаще и чаще он думал, что с братом надо поговорить, всё ему сказать… Чтобы не растерять ту тишину на двоих, которую он так любил… — Джей, ты такой задумчивый в последнее время. Что-то беспокоит тебя? И лёгкое прикосновение… Рука на плече. А мысли уже исчезли, растерялись в реальности, в ощущении этой руки и внимательного взгляда, пытающегося прочесть его тревогу… просто брат застал его врасплох, и он не успел удержать всё волнующее внутри своих стен. Однако же разговора так и начал… — Ничего Шенн. Всё как обычно. Людям свойственно думать, если конечно, ты слышал об этом. Пойду прогуляюсь. Чертовски устал. Какие-то обрывки фраз вместо предложений. Он не узнавал сам себя. «Конечно, Шеннон заметил, обратил внимание. Но не понял. По счастью не понял. По счастью ли? Иногда, кажется, я с ума схожу. Падаю с отвесной скалы, а спасти может только он. Только он знает как. И всё-таки надо сказать брату. Надо всё ему рассказать… Он сможет придумать, как с этим жить. Как с этим бороться. Если действительно нужно бороться». *** На какой-то чудовищной вечеринке ещё подростком, он жутко напился, а брат вёл его домой и смеялся над его невменяемостью. — Шёл бы ты, Шеннон, а?. — Я и иду. С тобой. Ты что не хочешь взглянуть на то место, куда меня посылаешь? Узнать, уютно ли я там устроился? Неужели вот так просто способен отпустить меня и не упасть… один? Он протрезвел почти вмиг. Он почувствовал, что Шенн вовсе не его едва стоящее на ногах тело имеет в виду. Что-то другое. Только он боялся признаться себе, что действительно это осознаёт. Он задохнулся. Остановился и отрешённо вглядывался брату в лицо. Он не понимал, кто из них пьян сейчас. — Да ладно, Джей, я же шучу! Ну чего как смотришь? Он бросился на него яростно, обхватил руками и с резким отчаянием, точно звук железа по стеклу, проговорил: — Нет! Нет! Не отпущу! Нет! Он тогда впервые почувствовал его губы. Где-то возле уха нашёптывающие «я рядом, я с тобой», мерно целующие, успокаивающие, нежные, родные… — Джей, пойдём домой, да? — Да… И тогда, засыпая, он впервые осознанно услышал внутри себя: «Нужно сказать брату… Нужно всё ему сказать…» *** Когда он звонил на студию, предупредить, что сегодня не приедет, он чувствовал себя трусом. Он не осознавал точной причины возникновения этого чувства, но оно стойко укоренялось в нём. Ещё он думал о том, станет ли Шенн придавать значение тому, что ему о своём якобы неважном самочувствии он не сообщил. Насколько низко и глупо вот так бежать от себя. Совершенно безрезультатно, всё равно, что оттягивать казнь бессонной ночью вместо того, чтобы использовать последнюю возможность забыться сном. Шеннон приехал через два часа после его звонка в студию. Он не хотел открывать ему, видеть его. Но если оставить брата позади двери, это будет неправильно. Он никогда не скрывался от него раньше. А теперь… Теперь на многое перестало хватать сил. — Ты когда-нибудь перестанешь делать это, Джей? — Делать что? — Всё это… С нами… Он снова ощутил недостаток кислорода в лёгких, но вздохнуть не выходило. Вот она – возможность сказать, сказать всё. Он чувствует, да теперь можно, теперь всё будет понятно… ему, им обоим. Сердце колотилось о грудную клетку. И он боялся, что стук этот сейчас слышен всему миру. Взглянув в глаза брату, он с усилием разжал губы и удивлённо бросил: — Я не понимаю, о чём ты, – и возненавидел себя в ту же секунду. Вот так он одним махом разбил тишину, что ждала, когда же, наконец, они придут к ней вдвоём, а не по одиночке. — Джей… — пальцы скользнули к подбородку и титановой хваткой сжали его. Он вынужденно повернул лицо к брату и замер под его взглядом. – Джей… — ласково, с придыханием. Он слышал своё имя до этой секунды тысячи раз произносимое, но никогда ТАК. А внутри клокотало: «Нет, нет, нет». И зачем-то сейчас, не как в 15 лет, он готов отпустить, отказаться навсегда, уйти самому, и пусть даже потом упасть… без него. Потому что он не может разрушать. Не может. И все эти годы, что они существуют бок о бок, но с разными жизнями, лишь касающимися друг друга, но не сплетёнными воедино, — эти годы, он не должен предавать их, не должен стирать то, что создал в своей жизни брат. Он не имеет на это право, сколь бы сильны и всепоглощающи ни были его чувства. А пальцы тем временем бежали вверх по скулам, ко лбу, мягко, невесомо, сладко. Прежде, чем рука сумела коснуться его волос, он дёрнул головой и отстранился. — Что ты делаешь, Шенн? Я не маленький, ни к чему это твоё беспокойство. Ну, просто не приехал в студию, просто почувствовал себя нездоровым, не захотел срываться на всех потому, что сегодня обязательно что-то пошло бы не так, не правильно. Мне нужно отдохнуть, поспать, побыть одному, понимаешь? — Я-то понял… Но вот ты. Как хочешь Джей. Отдыхай. Он и сам не знал, отчего такой лёгкой вышла ложь… «А может, следовало сказать брату… Всё ему сказать…» Или всё верно? Эта его ложь — верна? *** Они обсуждали концепцию нового клипа. Нюансы сюжета, постановочные кадры, костюмы. Джаред был очень воодушевлён и говорил, не останавливаясь, строя идею на идее. Он казался таким гениальным творителем, будто вот-вот здесь и сейчас создавал новый Рай с новыми Адамом и Евой. Шеннон чертил на белом листе бумаги какие-то ему одному понятные знаки. Линии, символы, фигуры. А среди них... «Скажи мне, Джей…» — фраза, которую он обводил карандашом последние несколько минут. — Ты вообще слушаешь, что я говорю, Шеннон? Ты здесь или летишь на Марс в эту секунду? Рад был бы в таком случае разделить твоё путешествие, но я занят работой. Работой, Шеннон! И мне неприятно осознавать, что вот сейчас тебе на это плевать! Он распалялся всё больше. А Шенн отстранённо слушал, пряча изрисованный листок в карман куртки. Он снова прежний. Будто и не существовало этой недели меланхолии, пустого остекленевшего взгляда и губ, сжатых настолько сильно, будто он словом боялся убить всё человечество. С возвращением, Джаред… *** И когда, спустя ещё 20 лет его квартира по-прежнему носила в себе лишь без устали ждущую тишину, он стал сомневаться в выбранном решении. Потому что быть одному и делить всё любимое только на себя и себя – это не так просто и хорошо, как кажется. Когда всю свою жизнь ты ищешь замену тому настоящему, что родилось в твоей душе, не так легко смириться, что настоящее бывает лишь в единственном экземпляре и никакой, даже самой похожей подделкой его не заменить. Хотя он и не старался. Он использовал свою жизнь так, как хотел, достигая всего, к чему стремился, исполняя всё, чего желал. Не позволял он себе лишь одного: разрушать. Через пару месяцев он решился войти в его пустой дом. Там тоже жила тишина теперь. Но то, чего ждала эта тишина, ему было неведомо. Он не спеша подошёл к компьютерному столу у окна и начал разбирать полки, бережно касаясь каждой вещи, лежавшей в них. Он словно дотрагивался теперь до памяти о нём. В нижнем ящике среди прочего мусора он нашёл смятый пожелтевший комок бумаги, на котором приметил своё имя. Он развернул его и едва сдержал стон. «Скажи мне, Джей…» Три слова и он понял, что в своём стремлении не разрушать других, разрушил сам себя. Три слова и он понял, что их жизни – это был только его выбор, ни Шеннона, ни судьбы, ни провидения, — только его. Три слова и он понял, что нужно, действительно нужно сказать брату, сказать обо всём. И именно это будет правильным. Именно это соединит их жизни окончательно, вплетя одну в другую… Бережно свернув листок и положив его в карман, он вышел из дома с твёрдым намерением теперь открыть то, что он носил в себе все эти прожитые им 59 лет. — Я люблю тебя, Шеннон. Я люблю тебя. Рука коснулась обжигающе ледяного могильного камня. Но он знал, что его услышали, он знал, что не опоздал…