Ипподром. Воспоминания.

Стоя в очередной раз у ворот конюшни и гоняя балду, ибо если в первые три дня меня хоть чему то учили, пусть и по мелочи, то позже о моём существовании забыли, да и постоянные вопли и избиение лошадей гнали меня из женской бригады вон, я обратила внимание на девушку в конюшне напротив, которая чистила и собирала лошадей на дорожку, при этом обращаясь с ними спокойно и ласково. Не без того, конечно, чтобы иногда хлопнуть ладонью, несильно шлёпнуть или оттолкнуть, ибо лошади всякие бывают, некоторые ни в какую не желают уважать твоё личное пространство, начинают озорничать, когда тебе нужно поскорее собрать их на дорожку и запрячь в качалку, да и в других ситуациях, но в целом на конюшне, где она работала, было спокойнее, чем у других. Насчёт такого щадящего "битья", вспоминается случай из моего более позднего опыта,по этому здесь сделаю сноску на него. Простое действие, поставив лошадь на развязку, раскрючковать ей копыта. Раскрючковать - это посредством металлического крючка вычистить из копыта, со стороны подошвы, грязь, камешки, навоз и протча, что набилось туда в процессе её работы на дорожке. Если нога передняя, нужно став за плечом лошади, взять её ногу, пропустить между своими ногами выше колен, согнуться, левой рукой придерживать за копыто, а правой орудовать крючком. Да - да, ваши филейные части при этом, торчат поблизости от лошадиной головы, несколько сбоку. Стою, чищу... двухлетняя кобылка, копыта которой я раскрючковываю, по сути ребёнок, шкодливый, балованный, и ищущий для себя развлечения где только можно. А тут, почти у самой морды, моё мягкое место торчит. Почему бы не цапнуть его, хоть какая то развлекуха. Ей, то есть, развлекуха, а мне? Не больно конечно, ибо тяпнула легонько для пробы, но чувствительно. Но если не пресечь сразу, в следующий раз не постесняется и укусит уже посерьёзнее. - Тропинка! Не балуй! - грозным, недовольным голосом и чтобы уж точно больше не повторилось, короткий тычок в бок крючком. Закруглённой частью, конечно, чтобы было не больно, но ощутимо. В тот же миг девочка стала по струнке, ушки, как стрелки от часов - на полдень, а в глазах святая невинность и немой вопрос: "Что случилось то? Я тут стою себе, ничего не знаю..." Лошади - те ещё артисты. Но это было уже много позже, а в тот день я пришла на тренотделение, где работала Марина, та самая девушка, которая не кричала и не избивала лошадей, я была как tabula rasa - знаний ноль, умений того меньше. Время обеденное, наездники и конюхи, жившие в ипподромном общежитии (а таковых было большинство) ушли на перерыв, а я и Марина жили от ипподрома далеко и потому остались в конюшне. Узнав, что я так до сих пор и не знаю, что к чему и куда, она внесла в каптёрку, где мы пересиживали обед, рысачью сбрую и принялась рассказывать что в ней как называется и для чего служит, как и что надевается - снимается, сматывается - разматывается, куда что крепится и экзаменовала меня до тех пор, пока все названия не стали отскакивать у меня от зубов, а все действия доведены почти до автоматизма. Она учила меня всему, терпеливо и методично - как чистить лошадь(действительно чистить, а не развозить по её шкуре грязь более тонким слоем, три часа), как поить, кормить, собирать на дорожку, запрягать в качалку, принимать с дорожки, распрягать, разбирать, ставить в денник, как эти самые денники отбивать (вычищать из них навоз с грязной подстилкой и засыпать свежую и чистую), пока она работается наездником на дорожке, подметать проход между денниками. И хоть она видя мою малорослость и тщедушность, щадила меня, самые физически тяжёлые вещи делая сама, я настолько уставала, что добираясь вечером домой, моих сил хватало только доползти от дверей до дивана, упасть на него и вырубиться. А утром, едва начинал ходить городской транспорт, я опять ехала через весь город на ипподром и другой жизни себе уже не представляла, потому, что была невероятно счастлива только там. Нагон, как же я про него то забыла? Тёмно - рыжий красавец Александровского конезавода, правый глаз закрыт бельмом, левый - карий, смотрит ласково и с хитрецой, розовые ноздри и губы, охваченные широкой белой "лысиной", текущей ото лба через храп, покрывая почти всю морду, вечно торчат между прутьев решётки денника, ожидая лакомства или ласки. В тот год он был лучшим четырёхлетком ипподрома. Его любили и баловали все, а Марина больше всех. Называла Гошкой или Григорием. Это, кстати, почти закон конюшни - всех лошадей называть не официальными, прописанными в документах кличками, а человеческими именами в уменьшительно - ласкательной форме. Ну или в той же форме изменяя кличку, если подходящего имени не находилось. Нагон, он же Григорий, он же Гоша, он же Гога (ну вы поняли), исправно привозил призы и был гордостью тренотделения, соперников у него тогда практически не было. И первым рысаком, с которым она меня познакомила, из "своих", был именно он. Но кормить, поить, чистить и собирать на дорожку могла его только она. И ничего против не скажешь - любовь. Хотя примерно через пол года я поняла Марину, возможно, как никто другой, потому, что встретила "свою" лошадь. Но об этом потом...