ghost.

      Покидая стены школы, Уилла не сказала бы, что прямо расцветает, нет. Она все таким же призраком бредёт до парковки, прощается с подругами, которые нехотя отъезжают от неё на велосипедах, явно не желая оставлять ее в одиночестве, и остаётся ждать Джойс. Суета у выхода школы обычная, знакомая Байерс уже на протяжении второго года и, останавливаясь за северной стеной здания, она надеется, что ее никто не заметит. Триш прогуливается со своими друзьями с другой стороны парковки, и Уилле просто чудом везёт, что они ее не замечают.       Ждать Джойс после школы не так уж и ново; та старается не задерживаться больше, чем на полчаса, чтобы дочь не ждала долго, но в последние дни ей все сложнее вырваться с работы – оправдания волнением о дочери больше никого не подкупают.       Когда миссис Байерс, наконец, появляется, выруливая на своём стареньком автомобиле к старшей школе Хокинса, Уилла направляется к ней ровным шагом, стараясь игнорировать перешептывания за спиной. Мнение других ее особо не волнует, а шепотки и косые взгляды вызывают не злость – лишь страх, напоминая о шуршании листвы под ногами и безотчетном ужасе от ощущения, что кто-то смотрит, наблюдает за каждым ее движением.       – Привет, мам, – произносит Уилла, усаживаясь на переднее сидение автомобиля и проводя ладонями по ногам – от бедра до колена, чувствуя жестковатый джинс кожей рук и успокаиваясь.       Джойс приветливо улыбается и глядит на часы; задержалась сегодня минут на тринадцать, и, как ей кажется, это не особо большая проблема. Она дожидается, когда дочь пристегнет ремень и откинет волосы назад, устремляя взгляд в окно, прежде чем нажать на педаль газа и выехать с парковки. Джойс глядит на дочь в зеркало заднего вида и прочищает горло. Сегодня Уилла выглядит особенно блеклой, выцветшей, и причину женщина знает, но ничего не может поделать с ней. Эту неделю Уилла должна пережить сама. Без сомнений, Джойс будет помогать, как только сможет, но знает, что это может и не понадобиться – ее девочка выдержит.       – Как дела в школе? – радио в автомобиле не работает и тишина кажется угнетающей, потому Джойс и решается разбавить это молчание разговором.       – Все хорошо, мам.       Уилла глядит в окно, взглядом останавливается на небольших улочках и осматривает их дальние закоулки настолько внимательно, насколько позволяет скорость, с которой едет Джойс. Ей нечего рассказать матери. О Триш ей знать не стоит, как и не стоит знать о том, что ее дочь, первым делом придя в школу, срывает глупые записки с оскорблениями с доски объявлений и запихивает их на дно своего рюкзака, едва ли сдерживая себя от слез, когда смешки сверстников достигают ее слуха. Джойс совсем не нужно быть в курсе этого, потому что Уилле совсем ни к чему разбирательства в школе. Именно по этой причине она переводит тему на работу матери и старается улыбаться до тех самых пор, пока автомобиль не останавливается у их дома.       Уилла роняет карандаш. Она смотрит на свою руку, на пальцы, дрожащие мелкой дрожью, и не понимает, что же происходит. Что она делала? Рисовала? Записывала что-то? Делала домашнюю работу по какому-то из предметов?       Сердце отстукивает быстрый ритм, когда Уилла поднимается из-за стола и глядит на рисунки на стене. Все-таки домашнее задание по английскому; она видит книги и узнает названия, узнает тетрадь. Но что-то есть ещё, что-то, что ее беспокоит. Она оглядывает комнату; все привычно для неё, с вещами всеми на своих местах и застеленной кроватью, собранным матрасом, на котором спала Майа.       Майа. Уилла думает о ней, и ощущение, будто их вчерашняя ночевка была так давно, будто была иллюзией, не покидает девушку. Она смотрит на свои пальцы, на пятно краски между средним и безымянным, и вспоминает, как Уилер держала ее за руки, как взволнованно глядела, как обнимала. Все воспоминания такие размытые, почти стертые, как бывает со снами – испаряются и исчезают. И Уилла вновь подвергает сомнению вчерашний день; был ли он? Разве именно вчера она не ходила в школу, отвечала на звонок и перекрутила клапан собственных слез настолько, что трубу прорвало. Разве это все не вчера происходило? И Майа, разве она не заявлялась к ней вчера?       Уилла давит сухой всхлип и потирает лицо ладонями; совсем запуталась. Голос матери зовёт ее из гостиной уже больше одного раза и девушка нехотя поднимается, выслушивает Джойс и ее просьбы о том, чтобы завтра была готова посетить больницу. Новости не воодушевляют, но младшая Байерс не спорит и лишь послушно кивает. Задерживается она только на мгновение, раздумывает около секунды и спрашивает:       – Мам, а… А Майа, она ведь вчера была у нас, верно? – начинает осторожно и дожидается, когда Джойс отвлечется от ужина и поднимет на неё взгляд.       – Конечно, милая, – слегка сконфуженно произносит женщина и добавляет: – Что-то не так? Ты в порядке?       Уилла кивает, разворачивается резко на каблуках и спешит к себе в комнату – говорить с матерью больше не хочется, страшно поднимать эту тему, потому что запаниковать та может с лёгкостью. Паникует совсем немного и сама Уилла, сжимая пальцы на ручке свой двери и запирая ее за собой. Что это было? Почему она как сонная муха, перебирает лапками лениво, будто зависла в смоле, но вздрагивает от каждого шороха с такой резкостью?       – Врата закрыты, – нашептывает себе под нос Уилла, – приди в себя, ну же! Они закрыты.       И так и есть; Дин бы почувствовал, Одиннадцатый непременно бы сказал об этом, но он молчит, и Уилла не волнуется из-за этого. Не волновалась, поправляет себя девушка и глядит на свое отражение в зеркале. Испуганная, бледная и потухшая, выдавленная подобно лимону. Она ступает ближе, перекидывает волосы через плечо и замечает полосу чёрной краски на шее. Это пятно удается стереть легко, пары движений хватает, и Уилла смотрит на растертый покрасневший участок кожи и думает, что если приложит усилия, сотрется и та краска на руке.       Она просиживает в ванной около получаса, пытаясь оттереть, почти отодрать от кожи присохшее акриловое пятно. Она трет его губками и намыленными пальцами, специальным растворителем для красок, которым обрабатывает все кисти после использования, и который у нее почти уже закончился, и даже порошком. Она чувствует, как в уголках глаз собирается влага, почти не видит ничего из-за слез и, наконец, останавливается. Рука болит дико, горит огнём и дрожит, а Уилла смотрит на так и не сошедшую краску, на покрасневшие пальцы, на содранную кожу, и подставляет пылающую болью кожу под холодные струи воды, чтобы хоть как-то остудить.       – Уилла, детка, у тебя все нормально?       Джойс за дверью кусает губы, взволнованная молчанием дочери, но дает ей время для ответа, прежде чем потянуться к ручке двери. Уилла же не отводит взгляда от своей левой руки, боится даже коснуться ее и готова просто расплакаться уже даже не от боли, а от обиды, что ничего не получается. Когда она говорит матери, что все хорошо, ее голос почти не дрожит – трясутся только руки. А когда она покидает ванную комнату, воспаленную и расчесанную руку прячет за спиной. Ощущения походят на ожог; Уилла даже пальцев не чувствует, не говоря уже о нестерпимой боли. Она быстрым шагом ступает к себе в комнату, желает матери спокойной ночи и тормозит у самой двери, когда Джойс говорит о том, что ей звонила Майа. Впервые Уилла не хочет ей перезванивать; та поймёт почти сразу, что что-то не так и от этого не хочется даже думать о том, чтобы набирать такой знакомый номер.       – Я… Я завтра объясню ей, почему не перезвонила, – чувствуя, как внутри тянет и скребёт, младшая Байерс говорит тихо. – Я просто хочу уже лечь спать. Спасибо, мам.       Скрываясь в своей комнате, Уилла чувствует взгляд матери даже через дверь – тот прожигает жалостью и сочувствием, такими знакомыми по подругам в эту неделю. И Уилла благодарна, что уже прошла половина этого кошмара. Три дня осталось пережить.       Забираясь в постель и укутываясь в одеяло, будто то какой-то кокон, ложиться спать Уилла не спешит. Она листает книгу, пересматривает картинки и, пальцами проводя по изображениям, понимает, что просто не может. Не может уснуть, боясь того, что снилось вчера. Не может перебороть свой страх. Не может даже подумать о сне. Она сидит на кровати, прижимая колени к груди, почти с головой укутанная в одеяло, и глядит на узор на горящем ночнике.       Разумеется, в сон ее клонит; разумеется, глаза закрываются, и она пару раз даже проваливается в дрёму, выныривая из неё будто из воды. За прикрытыми веками ей видится тёмная вода, бездонная и мертвая, а в ней, неспешно двигаясь, переплетаясь и будто танцуя, скользят лианы. Они обвивают запястья и душат, стягивают будто питон и ломают кости, выжимают весь воздух из легких, и Уилла с криком просыпается, хватаясь за горло и давясь от нехватки кислорода. Она кашляет и хрипит, хватает ртом воздух и задыхается так, будто и впрямь кто-то душил.       Когда припадок стихает и девушка осторожно делает небольшие вдохи, все ее тело покрывает холодная испарина, руки колотит сильная дрожь, а тело болит. Горло режет после сильного кашля и даже глоток воды получается сделать с трудом – вода расплескивается за края стакана, горло сжимается и тошнота подкатывает, отвергая влагу.       И Уилле страшно, очень страшно, потому что ей кажется, будто она разваливается по-настоящему, а не в ощущениях. Ноги не держат, и она падает на пол как тряпичная кукла, больно ударяясь боком о тумбочку и сбивая ночник. Она думает, что шумом уже разбудила всех в доме, но стоит почти гробовая тишина и с тихим стоном Уилла пробует еще одну попытку подняться. Опираясь локтями о кровать, она неловко взбирается на неё и переваливается на спину, глядя в потолок и чувствуя, что слезы сдерживать становится все сложнее. Воспоминания перед глазами, будто слайды в проекторе сменяются: тень Демогоргона в Лихолесье, замок Байерсов в Изнанке, силуэт Теневого монстра перед центром аркадных игр, клубы его дыма на поле за школой.       Уилла зажмуривается и прячет лицо в ладонях, просит одними губами, чтобы остановилось, чтобы это неделя поскорее прошла, потому что выдерживать ее становится все сложнее.       Снова доктора, снова пустые коридоры больниц и лабораторий, снова уколы в синие вены и писк аппаратов нескончаемый. Уилла глотает витамины и отвечает на вопросы, прекрасно зная, что диагноз не изменится, что страхи нереальны, что сны это просто сны. Она заправляет волосы за ухо и поправляет сползшую бретель бюстгальтера, проводит невзначай рукой по животу, будто стараясь прикрыться, а женщина с суровым лицом и холодными пальцами ощупывает ее плечи.       – Тебя только сновидения беспокоят? Никаких видений, как в прошлом году? – спрашивает женщина.       Доктор, Элиза Сормерн, припоминает ее имя Уилла. Она задаёт вопросы о прошлом, но работает с Байерс чуть меньше четырёх месяцев, потому Уилла и не всегда говорит ей какие-то вещи. Отмалчивается, уперев взгляд в окно, зная, что мать сама сможет все объяснить доктору.       – Да, только сны, – кивает девушка, бросая быстрый взгляд на руку с пятном краски.       Получая привычный уже ответ, что подобные яркие сны – последствия пережитого стресса, подпитанные угнетающей и возрождающей воспоминания неделей, Уилла вздыхает. Ничего, чего она бы не знала. С ней не происходит ничего сверхъестественного, ничего странного и потустороннего, она обычный подросток, на которого давит груз прошлого, выдавливает из нее волю к жизни, подпитывается жестокой атмосферой школьной и добивает окончательно глупейшей влюбленностью. Доктора говорят, что это нужно пережить, дают советы, но уехать из Хокинса на неделю невозможно для всей их семьи и потому посещения больничных кабинетов кажутся самым лучшим помощником в попытках справиться со страхом. Еще очень неплохой помощник – Майа, вот только сказать об этом Уилла не может и потому молчит, выслушивая наставления доктора Элизы и кивая. У Уиллы нет причин не верить этой женщине, потому что того, что было в прошлом, не повторится – врата закрыты теперь. Пугают и нападают лишь в воспоминаниях и снах.       Покидая кабинет и ожидая в коридоре Джойс, младшая Байерс водит пальцами по колену, рисуя невидимые кораллы. Она видела такие в книге по биологии, и они понравились ей – кораллы горгонарии кустистой, с яркими аквамариновыми полипами. Вспомнились именно сейчас и захотели быть на ее юбке, нарисованные пальцем. Еще она думает о том, что посещения эти кажутся ей бессмысленными – мать просто выкидывает деньги, которых у них нет, ведь Уилла и так знает каждый ответ на свой вопрос.       Глубоко вздыхая, девушка поднимается, когда замечает мать, спешащую к ней по коридору, и отправляется в школу, уже пропустив первые два урока.