Жизнь взаймы

      – Полагаю, вы в курсе ситуации, раз пришли. Прошу вас. – Скалли указала на единственный имевшийся в комнате стул.       Шейла кивнула, по-прежнему не глядя на Скалли, но даже не подумала сесть. Напротив, продолжила бродить по номеру, осматривая его с таким интересом, словно очутилась в музее, а не в самом заурядном номере обыкновенной гостиницы, обстановку которой любой американец, хотя бы раз ночевавший в подобных местах, мог описать с закрытыми глазами.       – У меня к вам просьба, – наконец произнесла она. И после долгой паузы добавила: – Уезжайте. Оставьте это дело.       Несколько секунд Скалли пребывала в полной уверенности, что ослышалась. Но даже осознав, что поняла собеседницу верно, не сразу нашлась с ответом. Она ожидала чего угодно, но только не этого. И, пожалуй, удивилась бы куда меньше, если бы Шейла Беннетт попросила ее сплясать голышом, распевая рождественские гимны. От изумления Скалли машинально присела на кровать, но тут же встала и, скрестив руки на груди, отошла к окну.       – Это невозможно, – в конце концов ответила она.       – Вы можете сказать вашему начальству что угодно. Скажите, что ничего не нашли. Скажите, что закрываете дело. Мы подпишем любые бумаги. Что у нас нет претензий, что мы не считаем себя пострадавшей стороной. – В голосе Шейлы появились отчаянные, истеричные нотки. – Я прошу вас как женщина. Прошу вас как ее мать.       – Чья мать?       Вопрос, очевидно, попал в самую точку. Шейла обернулась. В ее глазах стояли слезы, зато на лице читалась неприкрытая злость. Но каким-то невероятным усилием воли она удержалась от того, чтобы выплеснуть свою ярость на собеседницу. Скалли, понимая, что переступила черту, поспешила дать задний ход.       – Простите, я не понимаю. – «Отличная комбинация. Две истерички на грани нервного срыва в одной комнате. Первая под завязку накачана пароксетином (1) и с пистолетом, а вторая, кажется, готова расправиться с кем угодно голыми руками – дай только повод». – Неужели вы не хотите узнать…       – Я не хочу ничего знать.       Скалли молча смотрела на Шейлу, рассчитывая, что та потрудится подкрепить свои слова какими-то доводами. Ну или, быть может, ее мимика или взгляд прольют свет на столь странную просьбу. Но лицо женщины оставалось непроницаемым. Отчаявшись дождаться хоть каких-то пояснений, Скалли, откашлявшись, омерзительно слабым для ее собственного уха голосом спросила:       – А как же ваш муж?       Шейла горько улыбнулась.       – От моего мужа, агент Скалли, давно осталась одна тень. Он умер в тот день, когда пропала наша дочь. А когда она вернулась… – Шейла замолчала. – Лори единственная ниточка, на которой держится наша семья. Понимаете? Пожалуйста, оставьте нас. Если изыщется хоть малейшая возможность, уезжайте.       «Так дело в нем?»       – Поймите наконец: мы не можем этого сделать.       – Если это из-за того, что Лори…       – Это из-за того, что где-то еще одна мать ищет своего ребенка, – решительно прервала ее Скалли. Шок сменился гневом, и к ней наконец вернулся дар речи. Последние слова ей даже удалось произнести твердо, а не тем полувопросительным блеющим голосом, которым она говорила до сих пор. – Из-за того, что убийца все еще на свободе.       После еще одной молчаливой дуэли взглядов, окончившейся не в ее пользу, Шейла схватила сумочку, которую в самом начале разговора положила на комод. Решительно направилась к двери, резко распахнула ее и уже на пороге, не оборачиваясь, тихо сказала:       – Вы ничего не добьетесь, ничего не сможете изменить. Только лишите меня дочери во второй раз.       Она шагнула вперед, но в последний момент ее окликнула Скалли:       – Миссис Беннетт? – Та наконец обернулась. – Когда вы поняли?       Шейла развернулась и вышла из номера, закрыв за собой дверь. Она не проронила ни слова, даже не простилась.       Но Скалли знала, что от нее не ускользнул истинный смысл вопроса.       

***

             – Какая мать станет просить о подобном?       Она разъяренно швырнула пиджак на кровать.       – Скалли, я думаю…       – А я думаю, Малдер, что она причастна к исчезновению своей дочери. Вот что я думаю.       Малдер только покачал головой.       – Перечитай дело! – Скалли схватила валявшуюся на столе в номере Малдера папку и раздраженно потрясла ею перед носом напарника. – Они поругались из-за какой-то ерунды, поэтому Лорен не стала дожидаться Шейлу. И пошла домой одна… И…       – Ты притягиваешь за уши, Скалли.       – Хорошо, пусть так. – Она раздосадованно взмахнула руками. – Значит, ей в радость жить в мире иллюзий…       – В радость? – Малдер горько усмехнулся. – Послушай, Скалли. Я, конечно, не психотерапевт…       – Все предложения, начинающиеся с «Я, конечно, не…», как правило, прекрасны. Пожалуйста, продолжай.       Малдер проигнорировал ее выпад.       – …Но ты ведь не станешь отрицать, что каждому человеку дозволено переживать свое горе так, как ему проще. Это право, которое нельзя у него отнять. Разве нет?       Скалли закрыла лицо ладонями и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Но прошло не меньше минуты, прежде чем ей удалось справиться с собой.       – Почему в последнее время ты стараешься непременно перевести тему разговора на меня? – Она опустила руки на колени и впилась в них ногтями с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – И непременно в снисходительном тоне?       – Потому что ты не оставляешь мне другого шанса до тебя достучаться. – Он ответил мгновенно, не задумываясь, будто давно ждал этой возможности и уже тысячу раз проиграл этот спор в своей голове.       – И это не случайно, Малдер. С каких пор ты стал таким… - Скалли презрительно поморщилась, словно ей самой было противно озвучивать готовый слететь с языка эпитет. – С каких пор ты перестал уважать мое личное пространство?       – С тех самых, когда ты прописала себе «таблетки счастья».       – Ты… – Ее лицо покраснело – не то от гнева, не то от стыда. – Ты что, теперь еще и роешься в моих вещах?       – Нет, но у меня может не остаться другого выбора, Скалли. Мне ведь не нужно напоминать мисс Я-Врач-И-Все-Делаю-По-Правилам, что некоторые медикаменты довольно паршиво сочетаются с ношением оружия?       Скалли вскочила на ноги – так резко, что на секунду Малдеру показалось, что она вот-вот подлетит к нему, словно фурия, и отвесит пощечину.       «Бинго».       Но, несмотря на то, что хрупкий баланс взаимопонимания, на котором держались их отношения, был безнадежно нарушен, кое-что не изменилось. Скалли все равно знала Малдера лучше, чем кто-либо иной. И успела разгадать его план до того, как ярость окончательно взяла над ней верх.       Разозлить. Заставить орать, плакать, драться. Неважно, что. Лишь бы дать возможность выплеснуть ту дрянь, что она копила в себе.       До сих пор им удавалось решать любые проблемы молча и на полутонах. И Малдер не знал, почему именно сейчас с таким упорством пытался вывести ее на разговор. Пусть даже на ссору. Потому что любил и хотел помочь? Или им двигала всего лишь уязвленная гордость? Тот факт, что в последнее время он понимает ее не лучше, чем находящийся на пике пубертатного кризиса подросток понял бы тибетского монаха?       Скалли стояла лицом к стене и молчала.       «Прячет слезы? Или считает до десяти, чтобы успокоиться и не пристрелить меня?»       – Почему мы не можем просто говорить о работе, как раньше? – Ее голос был тихим, надломленным, слегка охрипшим, от чего вопрос прозвучал немного жалобно. Не ожидавший такого Малдер на секунду растерялся.       – Потому что теперь все иначе. И «как раньше» уже не будет. Никогда.       Она наконец обернулась и опустилась на кровать. Нет, слез не видно.       Малдер вздохнул и сел рядом.       – Буду с тобой откровенен, Скалли. Я ни хрена не понимаю. Я не знаю, что чувствуют люди, впервые увидевшие своего ребенка спустя три года после рождения и тут же потерявшие его. Меня этому не учили. Могу только предположить, что в такой ситуации самым естественным для большинства было бы шагнуть в окно. Но ты не большинство. Я понятия не имею, каково тебе, что ты думаешь и чего хочешь. И это пугает меня до полусмерти. Настолько, что я готов хоть целый день через горящий обруч прыгать, как мартышка в цирке, лишь бы ты начала говорить. Но если мы на время закроем глаза на такую мелочь, как мои чувства…       – Малдер…       – …То работа остается работой, и сейчас мы – как команда – явно не в лучшей форме.       Скалли вскочила и пораженно уставилась на Малдера.       – Надеюсь, ты не собираешься отправить меня домой?       – Нет. – Он покачал головой. – Я просто прошу тебя – как твой напарник – трезво оценивать свое состояние. В чем я тебе, очевидно, больше не помощник. – Увидев, что Скалли снова начинает закипать, он поднял руку и продолжил: – Когда мы расследовали дело Руби Моррис, когда мы искали Ли Роша, ты указывала мне на то, что я не вполне объективен. И ты была права, что бы я ни говорил в тот момент. Я не ставлю под сомнение твой профессионализм. Но все мы люди и иногда видим в жертвах…       Выражение лица Скалли внезапно изменилось. Брови взмыли вверх, а губы растянулись в улыбке, и Малдер ощутил, как ладони в очередной раз покрываются липким потом, а волосы на затылке встают дыбом от страха. Растерянность в одну секунду сменилась паникой – как у человека, которого, не научив плавать, бросили в открытое море.       Скалли рассмеялась, но в этом смехе не было даже намека на веселье. Приправить чуточкой гротескности – и вышел бы образцовый жутковатый хохот из фильмов ужасов.       – Ты всерьез полагаешь, что я вижу Эмили в скелете Лорен Беннетт? Если это, конечно, она. В самом деле? И это лучшее, на что ты способен как психолог? – Она встала с кровати и отошла к окну. – Тогда позволь спросить: почему же ты не сравниваешь ее с Самантой?       – Дело в чувстве вины, а не в сравнениях, Скалли. Я прекрасно понимаю, что нельзя сравнивать чужого ребенка с тем, кого ты любила…       – Ты любил свою сестру, Малдер! У тебя было время, чтобы ее полюбить! А я – да пойми же ты наконец! – я не любила Эмили. Я ее даже не знала.       В комнате воцарилась полнейшая тишина. Спустя мгновение где-то вдалеке, в одном из номеров на первом этаже, один из постояльцев вдруг взвизгнул и запел – нелепо, комично, абсолютно невпопад. А мгновением позже к этому импровизированному музыкальному сопровождению добавился какой-то ритмичный стук.       «Кому-то там либо очень хорошо, либо очень плохо», – отстраненно подумал Малдер. Его мозг отказывался переварить информацию, которую ему только что предоставила Скалли, и предался посторонним размышлениям, по-видимому, в попытке спастись от перегрева.       «А может, они просто играют в пинг-понг».       Он понимал, что выглядит сейчас немногим умнее китайского болванчика – не хватает только придурковатой улыбки до ушей, но не мог ничего с этим поделать.       «Боже мой, еще двадцать секунд такого молчания, и я тоже начну гоготать как умалишенный». Без всяких преувеличений, если на то пошло. «Смех — защитная физиологическая реакция организма, призванная снять психологическое напряжение, возникающее вследствие препятствия ходу мысли», – любезно напомнил Внутренний Выпускник Оксфорда. «Препятствие ходу мысли». Лучше не скажешь.       Скалли настолько ушла в себя, что едва ли заметила затянувшееся сверх всякой меры тяжелое молчание.       – Ты никогда не думал о том, что Эмили была живым напоминанием об одном из самых страшных событий в моей жизни? – снова заговорила она. – О том, что меня использовали в качестве лабораторной крысы, а потом выкинули, как мусор?       Нет, он никогда не думал об этом.       – Знаешь, Малдер, – Скалли горько усмехнулась, – имей я выбор, то предпочла бы, чтобы меня изнасиловали какие-нибудь пьяные молодчики в парке.       «Мечтал, чтобы она начала говорить? Стоит быть осторожнее со своими желаниями».       Во рту пересохло. Малдер попытался сглотнуть, но не смог. Он чувствовал себя так, словно его сковало каким-то магическим заклинанием. Одна мысль о том, чтобы даже на йоту двинуться с места или издать лишний звук, вселяла в него ужас.       – Это насилие хотя бы было реальным, осязаемым. Я бы смогла его осмыслить, понять. Пережить. У меня не осталось бы другого выбора, кроме как пройти тот же путь, что проходят тысячи и тысячи женщин на этой планете. А что сейчас? Я собственной матери не могу ни черта объяснить, не боясь, что она в конце концов не выдержит и просто сдаст меня в психушку.       Скалли замолчала, погрузившись в свои мысли и отрешенно глядя куда-то вдаль, но Малдер видел, что ее внутренний монолог – а точнее, диалог – продолжается. Она взмахнула рукой, словно одергивая кого-то, чей голос сейчас звучал в ее голове.       – Но речь не об этом, а об Эмили. Да, мне было больно, и горько, и жаль ее. Мне дали возможность почувствовать, чего я лишилась. Но о какой любви ты говоришь? У тебя, черт возьми, было пять лет, чтобы меня узнать. И ты все еще не понял, как тяжело для меня открыть свое сердце другому человеку? Полюбить его?       Скалли резко повернулась к Малдеру и впервые посмотрела ему прямо в глаза. Его бросило в дрожь – и от ее взгляда, и от внезапного понимания: речь шла о нем.       Его накрыла еще одна волна паники. Ждет ли Скалли ответа? Безуспешно пытаясь вернуть себе хотя бы толику самообладания, он встал и наконец-то откашлялся, с неприязнью ощутив во рту горький привкус желчи.       – Я не смотрел на это… так, Скалли. Прости. Мне следовало выразиться иначе.       «Господи Боже, да лучше вырви себе язык. На тот случай, если еще раз вздумаешь открыть рот».       Но она, по счастью, не обратила никакого внимания на этот бессвязный бред.       – Знаешь, о чем я часто думаю? О том, что моя жизнь – сплошная, черт ее побери, ирония. – Ее губы вновь искривились в усмешке. – Уж не знаю, кто там за мной присматривает – Бог или дьявол, но они оба наверняка надорвали животики от смеха. Казалось бы, судьба дала мне все, о чем я когда-то мечтала: интересную работу, мужчину, которого я полюбила, и даже ребенка. Вот только почему-то я безвылазно сижу отшельником в этом чертовом подвале, а потом отправляюсь домой, чтобы провести в полнейшем одиночестве очередной тоскливый вечер. Потому что идеальная работа превратилась в кошмар, мой ребенок вырос с другими людьми и погиб, как только я нашла его, а перспектива реальных отношений с любимым мужчиной пугает меня до чертиков. Меня, которая каждый день рискует получить пулю в лоб.       Ошарашенный, сбитый с толку, Малдер просто молча смотрел на Скалли, не в силах ни произнести что-то связное, ни отвести взгляд.       «Забудь, черт подери. Ей плохо. Она имела в виду совсем не это».       «Или именно это?»       – Ну вот мы и поговорили, Малдер. Доволен?       Где-то глубоко внутри него, вопреки голосу разума, тревожно бившему во все колокола, все громче звучал другой голос – обиды и разочарования.       – «Мы»? Не припомню, чтобы смог вставить больше пары слов.       Она стиснула зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки. Резко развернулась и направилась к двери.       – Бросай пить эту гадость, Скалли. Не вынуждай меня писать рапорт Скиннеру.       Когда он обернулся, чтобы посмотреть на нее, комната уже пустовала.