Aftermath | Последствия

      Ганнибал положил подбородок на руку, его темные глаза пронзительно смотрели на человека, сидящего напротив него.       — Как долго ты знаешь? — голос Ганнибала прогрохотал сквозь малое пространство между ними, словно громовой раскат, знаменующий начало долгого шторма.       — Знаю, или знаю? — произнес Уилл, намеренно растягивая слова.       Молчание между ними затянулось. Это было ни комфортно, ни неудобно — они хорошо знали друг друга самым близким образом. И сейчас Ганнибал понял: молодой мужчина, если не совсем помнит, то несомненно осознает. Осознает прошлое. Их прошлое.       Они пережили падение благодаря доброте и милосердию судьбы, что была принесена им ветром. Он закручивался вокруг них, смягчая, когда они падали через ночь вместе. В воздухе не раздавалось выстрела, Уилл не был оторван от него, но это все равно было рискованно, хотя на этот раз они приземлились на одной и той же стороне опасного обрыва. Ганнибал был сильнее, вытаскивая их из моря, имея план и место, куда можно убежать; обладая средствами, чтобы позаботиться о них обоих. У Ганнибала всегда был план.       Закрыв глаза, Ганнибал предположил, что так должно было быть в первый раз, когда они бежали. Мог ли он сказать, что искупил свой грех теперь и простил себя? Мог ли он позволить смыть ту мерзость, что покрыла его лицо, пока он плакал в одиночестве в лесной грязи? Мог ли он собрать эти чувства в своих руках сейчас и открыться? Был ли теперь другой путь?.. Нет. Это был единственный выход.       Уилл был наполовину в сознании, когда он это сказал. Ганнибал перевязывал его раны чистой белой повязкой, плотно оборачивая поверх непорочно мраморной кожи, запятнанной шрамами на протяжении лет, но все же совершенной.       Я Уилл Найтингейл.       Слова заставили руки Ганнибала замереть на короткое мгновение: ему нужно было продолжать двигаться, если бы он уступил этому колебанию, то он не был уверен, что бы произошло. Имя было произнесено в тишину между ними после хаоса, и казалось оглушительным для слуха, а слова эхом разносились в последующем молчании. Уилл знал; голубые глаза на мгновение приоткрылись прежде, чем ресницы затрепетали и опустились, а глубокий сон забрал его. Это было непредвиденно, и Ганнибал предположил, что ожидание даст им обоим необходимое время, чтобы исцелиться для столкновения с этим.       И вот они здесь, осознают суть того, о чем Ганнибал намекал на протяжении лет, медленно выманивая глубоко похороненные воспоминания из мужчины перед ним. Осторожно, а временами и нет, но Ганнибалу было нужно, чтобы Уилл вспомнил. Стал тем, кто он должен был быть. Его Уиллом.       Раздраженный, Уилл недоверчиво ухмыльнулся, опустив взгляд и покачав головой. Затем он резко вскинулся, глаза сузились, фиксируясь на Ганнибале, и в них вспыхнула ярость. Его язык облизнул губы, словно он готовил слова, которые собирался произнести.       — Как можно… — остановившись, Уилл снова медленно покачал головой. — Почему ты все это сделал?       — Я посчитал правильным и справедливым, что ты должен знать.       — Для меня или себя, Ганнибал?       Ганнибал перевел взгляд влево от себя, к маленькому столику рядом и удерживаемому пальцами хрустальному бокалу виски. Книга лежала закрытой: Марк Аврелий — «К себе». Хмыкнув, Ганнибал кратко усмехнулся сам. Уместно. Он вновь повернулся к Уиллу, сосредотачивая на нем внимание.       — Для нас обоих.       Уилл недоверчиво фыркнул: — И ты не мог просто сказать мне? Как сделал бы любой другой человек?       — Во-первых, Уилл, тебе хорошо известно, что я не какой-либо другой человек, — пальцы Ганнибала сжались вокруг холодного стекла, он поднес бокал к губам и сделал глоток. Терпкий, мягкий купаж теплом скользнул по горлу, а затем Ганнибал вернул бокал на столик с тихим звоном. — Во-вторых, я не знал, как ты отреагируешь. Неспособный принять себя, ты мог оттолкнуть меня, — он видел, как челюсти Уилла на мгновение сжались, но затем расслабились вновь. Так он контролировал свое раздражение, до некоторой степени, по крайней мере.       Рука Уилла потерла щетину, и Ганнибал тщательно изучал пальцы, пока они двигались. Сколько раз он гладил по этим костяшкам, промывал нанесенные на них раны, брал в свои руки с каким-то скудным, жалким оправданием? Каждый из них воскрешал изображение маленькой ручки, суставы которой белели от напряжения, пока она хваталась за Ганнибала через брешь в стене, которая так давно отделила их. Глаза Ганнибала закрылись, и он отбросил это изображение прочь.       — Так ты манипулировал мной? Ты заставил меня отвечать за твои убийства, — еще один безрадостный лающий смешок. — Что именно происходило в твоей голове, когда ты запихивал ухо мне в живот? Как именно это способствовало твоей цели, Ганнибал? — тот, к кому были обращены слова, вздрогнул от того, как Уилл произнес его имя отчитывающим строгим тоном.       — Я сделал очень много вещей. Независимо от того, что я чувствую сейчас оглядываясь назад, — это привело нас к этому моменту, поэтому я не могу сожалеть о своих действиях, — уголки губ Ганнибала опустились, когда взгляд Уилла резанул его так же легко, как горячий нож, отделяющий масло.       — И ты уверен, что знаешь какой это момент? — живые и страстные глаза молодого человека были опасны, и Ганнибал понял, что должен бояться того, во что эволюционировал Уилл, но все, что он ощущал — глубокое чувство гордости, которое было почти удушающим.       — Нет, не уверен, — снова длинная пауза, Уилл даже не шелохнулся, а Ганнибал сложил руки на коленях, не решаясь продолжать. Он обязан быть честным, по крайней мере сейчас. — Ты знаешь, как я поместил ухо в твой желудок.       Уилл был застигнут вопросом врасплох, его брови сошлись вместе, а изо рта вырвалось короткое и взволнованное «нет». Наклонившись вперед, Уилл ожидал от Ганнибал продолжения, лицо его снова затвердело, а тело напрягалось, словно в ожидании удара.       — Трубка. Вниз по горлу, — Ганнибал видел, как Уилл бессознательно массирует шею между большим и остальными пальцами. — Ты был податливым и доверчивым. Прекрасная неприятность. Я мог прикоснуться к тебе, как хотел. Твое тело двигалось так, как я того желал, словно вернулся тот ребенок, которого я знал. Я вспомнил об оказанном мне доверии, которое было тогда.       Уилл на мгновение прикрыл глаза, война между гневом и болью была очевидна в его чертах: — Но я доверял тебе до того, как ты… сделал это.       — Нет, — прервал его Ганнибал, и Уилл позволил. — Ты не знал, кем я был, чтобы доверять мне. Твое доверие умерло вместе с иллюзиями, когда ты увидел меня, — он прерывисто вдохнул. — Ты видел меня ребенком, но твое доверие ко мне никогда не оставляло тебя. Твоя любовь ко мне не умерла, когда ты увидел меня. Даже когда я должен был оставить тебя, в твоих глазах не было ничего, кроме желания моей безопасности, — и выдох был равно основательным. Ганнибал чувствовал расползающиеся по коже раны, когда он говорил о вещах, о которых не осмеливался говорить раньше.       Миллион вопросов пронеслись в голове Уилла, но он не мог удержать в своих руках хотя бы один из них достаточно долго, чтобы задать прежде, чем тот будет смещен и вырван другим. Его воспоминания были мимолетными, отчасти просочившимися во сны и кошмары, и он не был уверен, что реально, а что сфабриковано его собственным умом. Нет, было лучше придерживаться того, что он знал.       — Ты подставил меня, выпотрошил, пытался вскрыть череп, — перечисляя, он загибал пальцы, а затем оборвал себя вздохом. — Это было частью твоего плана?       Ганнибал слегка кивнул: — Когда я подставлял тебя, то делал это с двойной целью, и не буду отрицать, что это было преднамеренно. Я думал, что это подтолкнет тебя и пробудит ту часть, которая, как я знал, была в тебе. Часть, которую я видел. И также я использовал тебя, чтобы отвлечь внимание от себя, — Ганнибал говорил так, словно описывал составляющие блюдо ингредиенты: нечто настолько же несущественное и обычное, что Уилл почти рассмеялся. Он закусил губу, не уверенный, какую часть заявления он должен опровергнуть в первую очередь.       — Часть, которую ты видел? Нет… Не хочу знать. Не прямо сейчас, — откинувшись на спинку стула, молодой человек закрыл глаза и потянулся, чтобы потереть лицо снова. — Я должен был прояснить это для себя. Я позвонил своему отцу после того, как пришел увидеть тебя в первый раз во время твоего заключения. Было слишком много, слишком много совпадений… Именно тогда я понял. Но я знаю… — движением плеч указывая на неизмеримость, Уилл затих. Что-то всегда тянуло его к Ганнибалу, раз за разом, снова и снова. Что-то невидимое, словно он преследовал сон, ускользающий сквозь пальцы с появлением дневного света. То, как Ганнибал произносил его имя и мысли, что, казалось, должны были быть переданы задерживающимися взглядами. То, как Ганнибал касался его — так много нежности на подушечках и кончиках пальцев, что это все еще было шокирующим после всех этих лет. Не было никаких конкретных воспоминаний. Нет. Но всегда были прочные чувства и необъяснимая связь.       Прикусив губу зубами и отпустив ее, Ганнибал просто кивнул прежде, чем начать говорить: — Ты уже знаешь, почему я выпотрошил тебя и почему пытался съесть. Не правда ли, Уилл?       — Я… предал тебя, — тихо ответил Уилл, опустив глаза вниз, чтобы сосчитать количество разделяющих их досок на полу прежде, чем он продолжил слабым голосом: — Я пытался убить тебя.       — Нет, это не почему. Возможно, это побудило к моим действиям, но не было их причиной, — осторожно объяснил Ганнибал, и теперь его полные решимости глаза устремились к Уиллу. Молодой мужчина взял собственный стакан со стеклянного столика, зеркально отражающего расположение предметов со стороны Ганнибала, и, обхватив его обеими руками, искал ответ, который уже знал. Ганнибал ожидал, пока Уилл глубоко вздохнет, прежде чем продолжить. — Я дал клятву всегда любить тебя. И я сдерживаю свое слово. Это было причиной моих действий.       Хмыкнув, Уилл опустил нетронутый бокал на колено и поерзал в кресле: — Любят иначе, — он знал, насколько глупым был комментарий даже раньше, чем тот покинул его рот.       — Я люблю именно так. И не умею по-другому, — в комнате стало тихо, за исключением быстрого дыхания, Уилл мог слышать биение собственного пульса и то, как воздух трещал от напряжения.       — Опустошая, — пробормотал он.       — Любовь для меня — это опустошение. Это жестокость, это потребление, это обладание. Нравится ли тебе, или кому-то еще, или нет, совпадает ли с твоим восприятием любви или нет — ее у меня не отнять. И это не делает ее меньше. Если бы ты вспомнил, то знал бы почему, хотя бы отчасти, — тон был оборонительным и смешивался с раздражением, но Ганнибал быстро смягчил его, медленно проведя руками вверх по бедрам. Уилл почти мог услышать, как он внутренне отсчитывает с десяти до одного на латыни.       — Что, безусловно, делает только хуже тем, кого ты любишь, — язвительно заметил Уилл. Утопая в мягком кресле, он начал расслабляться. Возможно, виной тому виски, который он только начал пить, но напряжение стало таять.       — Однако, я люблю тебя до такой степени, что даже не могу поглотить. Я не могу исполнить свою концепцию акта любви с тобой, потому что люблю тебя слишком сильно. К моему собственному разрушению, — подняв стакан, Ганнибал разом выпил оставшийся напиток, и жжение в горле стало острее, отвлекая от горечи мыслей. С мягким звоном стакан опустился на столик, и мужчина встал, поворачиваясь к проему в коридор, ведущему к их комнатам. Положив руку на сосновую раму, Ганнибал остановился у двери, но не обернулся на Уилла. — Мысль о том, что ты не дышишь в одном со мной мире подавляет все мои инстинкты. Если бы я убил тебя, Уилл, прошло бы не так много времени прежде, чем я последовал бы за тобой, — четко проговорив это, Ганнибал покинул комнату.       Уилл остался сидеть, глядя на пустое место, которое занимал Ганнибал. Его разум был полон размытых мыслей и перспектив, среди которых стремился найти свою. Закрыв глаза, он сосредоточился на дыхании. Ганнибал был таким же несгибаемым и стойким, как и всегда, по крайней мере внешне. Тем не менее, эмоции, преследующие его слова, были чем-то, что можно увидеть нечасто. Фактически, он никогда не видел того уровня уязвимости в Ганнибале, который установился с того момента, как Уилл решил сбросить их с утеса. Ганнибал позволил ему это, он готов был подчиниться воле самой жизни, только чтобы смертельная природа Уилла была раскрыта. Личный крестовый поход Ганнибала.       Тяжело вздохнув, Уилл сжал переносицу. Он никогда не видел, чтобы Ганнибал говорил о себе так откровенно, Уилл даже не был уверен, слышал ли он когда-либо слово «любовь» в отношении собственного опыта Ганнибала, произнесенного им ранее. Никогда так прямо. Это слово казалось чужим на его губах. В конце концов, это была человеческая эмоция. Наблюдая за тем, как тщательно Ганнибал сшивал носимый им человеческий костюм, как это делал Уилл, было легко предположить, что подлинной человечности в мужчине больше не осталось. И внезапно Уиллу напомнили о том, что остатки души все еще там: рваные и, возможно, жалкие, но все еще остающиеся отчаянно живыми.       Но жаждете ли Вы его?       Открыв глаза, Уилл опустил взгляд на пустой стакан рядом с одиноким креслом. Он ответил на этот вопрос на скале: он не только любил Ганнибала, но и не нашел другого пути, кроме как прервать существование их обоих, вместе. Уилл не мог представить их жизни и не чувствовать при этом веса своей совести. Сейчас же он был в ужасе от будущего, от того, что они выжили. Но особенно Уилл был в ужасе от прошлого, которого не знал, и все же это была единственная вещь, о которой он мог думать. В той, другой жизни, они доверяли и любили друг друга, а Ганнибал видел его в этой жизни тоже.       Уиллу нужно было знать.       Поднявшись с удобного места, он следовал в том же направлении, в котором исчез Ганнибал. Прежде чем покинуть комнату, Уилл оставил свой пустой бокал на столике рядом с близнецом. Это казалось уместным.       Босые ноги мягко ступали по деревянным доскам, хотя, решил он, следовало бы надеть теплые носки. Холод от снега снаружи пронизывал их домик, даже когда он постоянно обогревался.       Остановившись у двери в комнату Ганнибала, Уилл позволил взгляду скользнуть по мужчине, который ссутулившись сидел на краю матраса, прижимая голову к рукам. Большая часть Уилла, тревожась, хотела протянуть руку, чтобы смягчить напряженные мышцы прикосновением. Но вместо этого молодой мужчина просто стоял там, противопоставляя Ганнибала, с которым он встретился впервые, будучи взрослым, с тем, который сейчас сидел перед ним.       Столько, сколько он мог насчитать жестоких вещей, которые сделал Ганнибал, столько же на другой чаше позолоченных весов расположилось его потерь; того, что он сделал и от чего отказался ради Уилла. От гордого психиатра, у которого никто не встанет на пути, до человека, который, сдаваясь, преклонил колени в грязи под дождем, просто для того, чтобы Уилл знал, где его найти. Он оставил для него свое сердце, ужасающее и потрясающее. Он отказался от своих эксцентричности и комфорта ради тюремной серости. Для Уилла. Для мальчика, которого он когда-то знал и пытался возродить. Для мальчика, которого он любил, и мужчины, в коже которого этот мальчик жил, обновляя давнюю эмоцию.       Вновь вздохнув, он сообщил о своем присутствии, просто следуя этикету — Ганнибал знал о каждом его шаге с тех пор, как Уилл встал с кресла, и, возможно, отобразил короткое путешествие в своем уме, одновременно делая десяток других вещей. Уилл хотел усмехнуться этой мысли, но веселье испарилось, когда он впитал в себя атмосферу комнаты и единственного ее обитателя. Он сделал шаг вперед, но Ганнибал по-прежнему хранил молчание, а его взгляд приклеился к полу, наблюдая что-то, чего не было видно в этом измерении.       — Я знаю, что мой папа нашел меня, избитого и в бессознательном состоянии. Меня подстрелили. Но больше он ничего не знал о том, что произошло, — начал Уилл грубым от волнения голосом, медленно шагнув в комнату и убрав руки в карманы. — На следующей неделе он забрал меня с собой обратно в Луизиану, — Уилл сделал паузу, почти ощущая ускоряющуюся пульсацию во всем существе Ганнибала. — Можешь… — колеблясь, он пропихнул руки глубже в карманы и сделал еще один шаг ближе. — Можешь рассказать мне? — глаза Ганнибала остановились на нем, взвешивая и оценивая, а Уилл пожалел, что не налил себе еще виски.       Ганнибал посмотрел на Уилла, не в силах остановить палимпсест, созданный посредством оценки мужчины перед ним здесь и сейчас поверх детализированных чертежей мальчика, который каждый раз колебался в ожидании приглашения сидеть рядом в обеденном зале. Его глаза задержались, как делали это обычно, когда он смотрел на Уилла.       — Я никогда не говорил об этом раньше.       — Это отказ? — слова Уилла кольнули плохо завуалированными болью и отверженностью. Сейчас он решился услышать, но был напуган отказом.       — Нет. Это предупреждение.       Уилл едва заметно кивнул. Приглашая сесть, Ганнибал указал на постель, и он послушался. Оба мужчины сидели, глядя вперед и ожидая, когда на ум придут нужные слова.