Aftermath | Последствия

      — Мы были сиротами. В течение долгого времени друг без друга, — глубоко вдохнув воздух в легкие, Ганнибал тяжело выдохнул, и его тело начало расслабляться в царящей атмосфере. — Ты уже знаешь о моем становлении до того момента.       Уилл кивнул: ему известен мальчик, потерявший обоих родителей, а затем вскоре и сестру от рук мужчин, которые не умрут от естественных причин. Что же случилось с ним самим, если в конечном итоге он очутился там?       — Я никогда не спрашивал о твоих собственных демонах, — Ганнибал говорил так, словно чувствовал ход мыслей Уилла, а слова все еще звучали с оттенком сожаления после стольких лет.       — Не спросил? Это кажется… не похожим на тебя, — он ничего не мог поделать с разочарованием, хлынувшим внутрь него. С тех пор, как выяснилось, что его наследие лежало где-то помимо линии Грэмов, Ганнибал был единственной зацепкой к открытию чего-то нового о прошлом, что таилось за плотной защитной завесой. Что случилось с его семьей?       — Я был немым.       — Ты не мог говорить? — ответил Уилл с недоверчивым фыркающим смешком, но янтарные глаза быстро урезонили его веселье. Несмотря на то, что слова и утверждения Ганнибала всегда были краткими, Уилл не мог вообразить его абсолютно молчащим: даже перед лицом возможной смерти, у мужчины всегда была резкая ремарка, легко срывающаяся с языка.       — Нет. Не мог, — глаза снова смотрели вперед. — Однажды я проследил за тобой. Ты нашел щенка, слабого и тощего, и кормил его своим обедом, — пересказывая воспоминание Ганнибал улыбнулся, и Уилл не мог не отразить это выражение. Это было первое воспоминание, оглядываясь на которое, Лектер чувствовал что-то близкое к удовлетворенности.       — У меня была собака? — тональность голоса Уилла изменилась, выдавая определенную степень радости в далекой мысли.       Прежде чем продолжить, Ганнибал заколебался: — Он умер. Ему, возможно, была неделя или две отроду, — направленный на Уилла взгляд был извиняющимся.       — О, — маленький отголосок боли в нем был настоящим, тем, что он помнил. — Я пришел к тебе? — он повернулся, чтобы встретить пристальный взгляд, а Ганнибал просто смотрел, не мигая.       — Ты помнишь? — спросил старший из мужчин, и рвение в вопросе было таким же болезненным для Уилла, как и воспоминание, которым с ним только что поделились. Но он хотел бы помнить.       Он покачал головой: — Нет, просто знаю, что бы я сделал.       Ганнибал все равно улыбнулся: — Ты пришел. Тихо, не желая навязывать свое горе, а я удержал тебя. И никогда не отпущу, — старший из мужчин наблюдал, как улыбка Уилла стала шире после этих слов: честных, простых и посвященных ему, а румянец окрасил щеки. — Ты хотел свободно летать. Поэтому мы попытались, — он проглотил эмоции, которые засели в горле, и Уилл мог слышать их. — Мы планировали сбежать под покровом ночи незамеченными. Вместе, — голос ужесточился, и подбородок Ганнибала опустился на грудь. Уилл видел, как старший мужчина изучал обнаженные пальцы его ног. Было что-то странным образом интимное в том, что они оба были вместе босиком, восстанавливая воспоминания о детстве, как если бы собирались прямо здесь и сейчас опустить ноги в озерную воду и болтать ими. Возможно, именно так они делали много лет назад. Сосредоточившись на неподвижном лице, Уилл мог ощутить ясные воспоминания, проходящие перед глазами Ганнибала: он воспроизводил события в сознании, тщательно изучая каждое действие, чтобы увидеть, где все могло измениться и получить другой результат. Уилл интересовался тем, как часто Ганнибал раздирал прошлое на части, пытаясь найти промах и вину, что прошила ткань их существования. Как часто Ганнибал фантазировал о жизни, которая могла бы быть, и попытался понять, кем они оба были бы теперь, если бы были друг с другом? Вкус сожаления, резонирующий в Ганнибале, заставил Уилла усомниться во всем, что он о знал об этом мужчине.       Придвинувшись ближе, Уилл провел ладонью по спине Ганнибала, кончики пальцев пробежали по костям, мышцам и грубой коже выжженной отметки, навсегда запятнавшей тело, — он изучал контуры другого мужчины, несмотря на слои одежды между ними. Они оба носили шрамы — их история была написана на их коже. От прикосновения Ганнибал расслабился. Сколько раз его сила вела Уилла? Переполняла его, сражалась с ним, защищала его? Стремительно возрастающие мысли Уилла замолчали, когда Ганнибал наклонился к нему.       — Меня выпороли розгами и запретили заходить в библиотеку: один из мальчиков рассказал библиотекарю о том, что я тайно выносил книги. Мы читали вместе на нашем дереве, на несколько часов теряясь для человечества в Шекспире или Данте.       Уилл подавил еще один смешок: — Я думал ты был немым?       — Ты читал мне.       — Должно быть, это было ужасно для тебя, — Уилл усмехнулся, игриво подталкивая Ганнибала плечом. Когда учился в школе, он боялся читать перед классом, ведь как только пристальное внимание обращалось к нему и тексту, который необходимо было прочитать, он тормозил или заикался. Их ожидание слышать и видеть подавляло его.       — На самом деле это одно из моих самых успокаивающих воспоминаний, Уилл. В ту ночь, когда я был наказан, ты прокрался в мою комнату, стащив для меня несколько книг, — улыбка Ганнибала на мгновение отразила ухмылку Уилла, но затем он запнулся, а его глаза потускнели в ловушке страшного воспоминания. — Ты забрался в постель и заснул в моих объятиях, — сердце Уилла болело за тех двух мальчиков, которые нашли друг друга в такой безнадежной темноте, и в то же время его тело напряглось, боясь того, что произойдет. — Остальные мальчики проснулись раньше нас, и это решило нашу судьбу. Видишь ли, у них была ставка. М…       — Мешочек вареных конфет, — закончил Уилл, глядя на пятно на стене и чувствуя, что Ганнибал замер. — Мне снился сон и до сих пор иногда снится. Я выиграл или восторжествовал в чем-то неясном и достал сверток из кармана, затем открыл смятую запачканную бумагу и поделился сладостями со зверем на пьедестале… Тобой, — это было до того, как сон поглотила тьма, и Уилл был оторван от существа, а рука вырвана из руки; иногда он тонул, иногда — бесконечно падал сквозь ночь. Каждый раз сон заканчивался ужасом, и теперь он знал почему.       — Ты грезил обо мне, — пробормотал Ганнибал почти про себя. Возможно, знание о том, что он присутствовал в жизни Уилла, даже в такой абстрактной форме, немного облегчило боль, охватывающую десятилетия. Тепло этой мысли притупилось, когда Ганнибал приготовился продолжать: — Выигранные сладости — первое, что заставило меня произнести звук. Они захотели воспользоваться тобой той ночью, но им так и не удалось заставить меня говорить, однако разбудили то, что было спящим. Они держали тебя, он держал тебя, — что бы ни видел Ганнибал, это было не просто воспоминание, а его пальцы сжали простыни на постели. — Двоих из них я избил до потери сознания. Третьего думал, что убил, — опустошенный воспоминаниями, Ганнибал сделал еще один глубокий вдох, и глоток воздуха хорошо спрятал эмоции.       Ожидая, Уилл знал, что произойдет дальше. Это было похоже на дежа вю, словно видеть что-то второй раз. Моменты, о которых говорил Ганнибал, казалось, резонировали в нем. Изображения и формы, вызванные словами.       Его собственные руки. Маленькие и покрытые кровью, давят на испорченную рубашку и рот мальчика, и жизнь медленно оставляет эти глаза. Федор.       — Я сделал это, — голос Уилла дрожал. — Федор, — он услышал, как Ганнибал выдохнул так, будто задерживал дыхание в течении многих лет. — И… — затем его глаза сфокусировались на Ганнибале тогда, сильном и бесстрашном. — И потом ты заговорил, — лицо старшего мужчины ужесточилось, сдерживая вину, что грозила показать себя в форме слез. Уилл подумал, что фрагменты, которые он восстанавливал, будут воздействовать на него в большей степени, что он испытает благоговейный ужас от того, что они пережили. Еще до обрыва Уилл знал, что он способен на что угодно — хорошее и плохое. Понимание того, что эта грань проявилась так рано, не казалось таким невероятным, как он предполагал. Что действительно подавляло его, так это то, какой глубокий эффект их прошлое наложило на Ганнибала; все, чего он, Уилл, хотел — избавить мужчину от вины и раскаяния, которые так глубоко проникли в него.       Ганнибал был уверен, что его сердце остановится. Помнил. Взгляд в глаза Уилла и сосредоточенность на важности слов Ганнибала точно отражали его воспоминания. Настолько, что он не мог удержать рук от лица Уилла так же, как Ганнибал держал его, когда впервые произнес имя Уилла с кровью Федора на лицах их обоих. Черной в лунном свете. Он обхватил его лицо нежно, словно Уилла могут отнять снова, если Ганнибал коснется его слишком жестко. Он делал так и много раз прежде, но не в полной ясности. Каждая деталь в Уилле каким-то образом стала больше: выдержанные линии, очерчивающая естественные контуры лица щетина, спадающие на лоб кудрявые волосы; его глаза, которые всегда смотрели на него. Бесконечные, вечные, где синий и зеленый танцуют вместе, как море после шторма. Как и его аромат. Этот человек — единственный живой человек, который держал его сердце в тисках и никогда не ослаблял хватку.       Притянув Уилла, Ганнибал коснулся губами его лба. Поцелуя почти совсем не было, но молодой мужчина позволил ему прикоснуться и склонить его, убежденный руками Ганнибала и доверчивый. Неохотно, он ослабил хватку и снова сел, пытаясь сосредоточиться на остальной части истории, которую обязан был рассказать.       — После мы побежали. Я взял тебя за руку, и мы побежали. Через дождь и грязь, — Ганнибал закрыл глаза от яркости пронзивших его чувств той ночи. Его руки лежали на бедрах вверх раскрытыми ладонями, напоминая, как бесполезны они были в спасении Уилла. Он держал его так надежно; он взял его. Так близко к безопасности, а затем тот выстрел и пуля, вонзившаяся в плоть Уилла. Как и тогда, когда пуля попала в цель, Ганнибал вздрогнул сейчас, но здесь, в настоящем, когда он сидел на постели в комнате посреди безвестности, это был не жестокий укус металла. Это была ладонь Уилла, скользнувшая по его собственной, которая заставила его тело реагировать так бурно. Определенно воображение взяло над ним верх, и Ганнибал открыл глаза, чтобы видеть пальцы, переплетенные с собственными. Судорожный вдох оставил его, когда он схватился за держащую руку, загипнотизированный этим прежде, чем отшатнуться. — И когда ты не смог больше идти, хотя ты никогда бы этого не признал, я нес тебя на руках.       Это была многозначительная пауза, пропитанная ожиданием одного и ужасом другого. Ганнибал мог чувствовать пульс рядом с собственным, и это сердцебиение успокаивало. Не просто еще одно сердцебиение, а сердцебиение Уилла. Оно билось напротив его кожи — секретный код, который понимали только двое.       — А потом? — мягко подтолкнул Уилл, сжимая руку Ганнибала для поддержки.       — И затем мы пришли к военной границе. Высокой, мокрой и увенчанной проволокой. Мы бы пересекли ее, но они настигли нас, когда я помогал тебе забраться. Ты упал. Мы упали, разделенные, — вспоминая голос Уилла, Ганнибал поморщился: тонкий в окружившем их потоке, стыдливо признающийся, что не может подняться; решающий, что Ганнибал должен оставить его.       — Я помню брешь, и как держал твою руку сквозь нее, — голос Уилла звучал все быстрее и увереннее по мере того, как изображения мелькали у него в голове, словно слайд-шоу. — Я сказал тебе уходить, — добавил молодой мужчина твердым голосом. Он сказал Ганнибалу уходить: умолял старшего мальчика, упрямого и губительно преданного.       Кивнув, Ганнибал поднял руку Уилла, чтобы прижать губы в поцелуе так же, как он сделал той ночью. Руку, сейчас сильную, жесткую, но остающуюся такой же прекрасной для Ганнибала. Остающуюся той же рукой, которую он никогда не хотел отпускать. — Я прошу прощения, — голос Ганнибала был смиренным и, как дождем, которым они были залиты той ночью, пропитанным сожалением. Неумолимым и невыносимым. Мягкий фыркающий смешок вырвал Ганнибала из мрачных грез.       — Простить за что? За то, что ты вытащил нас из безысходности? За обеспечение того, что тебя не поймали, чтобы мы могли быть здесь и сейчас? Или ты просишь прощения за то, что единственный раз ты сделал так, как я просил? — упрекнул его Уилл. Кожу на руке еще покалывало в месте соприкосновения с губами. В этот момент он был загипнотизирован Ганнибалом, улавливая каждое небольшое движение и каждый глубокий слог. Это было похоже на задумчивость.       Низкий звук раздался из груди Ганнибала, удивленного словами Уилла. Угрызения его совести постепенно ослабли, чтобы позволить удовольствию от компании мужчины рядом с собой проникнуть до костей: — Любить тебя было не единственной клятвой, которую я дал себе той ночью. Я также пообещал никогда не оставлять тебя снова, и что ты всегда будешь знать, где я. Я сдержал их все, временами противореча тому, о чем ты просил меня.       Уилл покачал головой: — Если бы ты просто сказал это пару лет назад, возможно, некоторые вещи были бы более легкими для понимания.       — Не согласен. Ты понял только здесь и сейчас, приблизившись к этой точке на своих собственных ногах, — возразил Ганнибал, и ему не нужно было подробно рассказывать о действиях Уилла, которые были необходимы, чтобы привести их сюда. Убийство Дракона ознаменовало вступление в новый этап между ними, потому как Уилл понял и принял себя полностью и, следовательно, Ганнибала.       Уилл издал забавный звук несогласия, но больше не настаивал на этом вопросе: — Так, — он замешкался и нахмурил брови, рука чувствовала себя как дома: пальцы Ганнибала в желании продолжения сильнее сжались на ладони, что вызвало довольный вздох Уилла. — Ты любил меня, как любил Мишу. Обеспечивая защиту и покровительство, — это было наполовину утверждением, а наполовину вопросом, и младший из мужчин беспокоился о правильности затронутых им нитей, распутывающих истину, которую ему нужно было услышать.       Ганнибал поджал губы на вопрос, а пульс Уилла участился под его рукой: — Какой бы мой ответ ты предпочел? — следующий за словами момент позволил Ганнибалу внимательно изучить реакции на его вопрос. Молодой мужчина сглотнул, широко распахнутые глаза опустились на губы Ганнибала так быстро, что это легко было бы пропустить; частое дыхание заставляло его губы невольно дрожать, кончик языка пробежал по ним, а затем Уилл прикусил нижнюю — все это удивительно бессознательно. Улыбка Ганнибала расширилась, а румянец расцвел на щеках Уилла, когда он это заметил.       — Это не ответ, — пробормотал Уилл. Голубые глаза обыскали комнату на предмет отвлечения от пристального взгляда, но возвращались — всегда возвращались к Ганнибалу. Ладонь, прижатая к ладони Ганнибала, начала потеть, но Уилл не отдернул ее обратно. Ганнибал действительно дал ему достаточно ответов, и реальное понимание отражалось на лице Уилла.       — Когда мы были детьми — да. Я видел в тебе такую же наивную открытость, какую потерял в Мише, и хотел позаботиться о тебе. Но всегда было что-то еще, что привязывало меня к тебе, интерес или родство. Понимание, — Ганнибал остановился, внимательно прослеживая вены на тыльной стороне руки Уилла. — Встреча с тобой, как с взрослым, дала мне возможность восхищаться тобой по-другому, — их взгляды встретились, а пальцы Ганнибала остановили прослеживание дорожек и сами по себе двинулись к лицу Уилла, чтобы заправить за ухо завиток. Ганнибал позволил себе наслаждаться текстурой мягких прядей и дрожью, пробегающую сквозь Уилла от его слов или касания — он не был уверен точно. — Но ты уже знал это, м?       Уилл обнаружил, что пялится. Он знал и знал где-то в глубине души очень долгое время — это было очевидно теперь, когда поднялось на поверхность, раскрываясь прекрасной истиной: быть любимым и желанным целиком и полностью ни больше, ни меньше. Губы его шевелились, но слова умирали в горле, а он охотно был пойман глазами Ганнибала, его руками, его словами. Подушечка большого пальца Ганнибала мягко пробежала по нижней губе Уилла, и его глаза закрылись от нежности прикосновения. Так же неожиданно, как касание, палец исчез. Молодой мужчина почти поддался навстречу воздуху, где была рука, но вместо этого его подбородок опустился на грудь, а глаза остались закрытыми в попытке сдержать свои чувства.       — Итак, чего ты хочешь от меня, Уилл? — вопрос Ганнибала был нежным, не требование в его словах, а лишь просьба об установлении границ.       — Я не знаю, — едва слышный ответ.       — Хочешь, чтобы я оставил тебя одного подумать?       Уилл не мог не усмехнуться и хмыкнул. Конечно, Ганнибал предложил освободить свою комнату, чтобы Уилл мог подумать в одиночестве: — Нет, — последнее сильное слово.       — Хочешь, чтобы я остановился? — голос Ганнибала был низким и близким к шепоту. Обещание, которое танцевало по коже Уилла. Моргнув, он осмелился встретить взгляд Ганнибала.       — Нет, — Уилл объявил это так, словно только что принял решение внутри, словно он только что позволил себе признать собственные желания. — Ты играл в самую длинную игру в истории, Ганнибал… — он нежно выдохнул имя, когда рука вернулась к его лицу, длинные пальцы не спеша огладили черты: от его лба провели к виску, проследили за линией челюсти, провели вниз по переносице и затем, наконец, снова прошлись по губам.       — Все стоило того, чтобы быть здесь, — ответил Ганнибал рассеянно, поскольку он сосредоточился на Уилле: теперь у него было разрешение касаться без предлога, и он потерялся в собственном удовольствии. Его большой палец проследил путь по вершине подбородка Уилла, рисуя вертикальную линию вниз по шее над адамовым яблоком, которое дернулось под его прикосновением. Положив ладонь на шею другого, он почувствовал пульс под кожей, такой удивительно сильный и живой. Даже если Уилл не мог этого сказать, Ганнибал мог чувствовать любовь, передающуюся через кожу. Его рука опускалась все ниже, пока не достигла ключицы, которую очертила по рубашке Уилла. Все это время Ганнибал считал удары сердца мужчины, находя огромное удовольствие в том, что его грудь начала приподниматься чаще с нетерпеливым ожиданием.       Уилл тяжело сглотнул, пытаясь побороть сухость во рту. Он был не совсем уверен, какую черту они переступили между ними и, в то же время, это виделось таким же естественным, как дыхание. Признание и наслаждение вниманием мужчины не было новым для Уилла, но желание вернуть их — было. Возможно, не совсем новое, но недавно обнаруженное. Мужчина, который знал его лучше, чем он сам, с тех пор, как он был мальчишкой, и ближе всех, кого он когда-либо знал. В сравнении это чувствовалось, как падение в океан. И все же он ощущал жар, крадущийся вверх по шее, словно это был первый раз, когда его ласкали. Ганнибал, Уилл знал, считал его ценной экспозицией, к которой только ему было дозволено прикасаться и на которую только ему было позволено смотреть. Он никогда не чувствовал себя настолько же уникальным и прекрасным, как с этим мужчиной. Уилл не был уверен, что он это заслужил.       — Мне бы хотелось помнить это так же ясно, как и ты, словно это было в этой жизни, — Уилл хотел сказать, что хотел бы никогда не забывать, но в этом не было нужды. Ганнибал просто улыбнулся. Кем бы они стали, если бы они не были оторваны друг от друга? Что могли бы сделать?       — Для меня сейчас это тоже другая жизнь, и, возможно, мы должны сосредоточиться на жизни, которую имеем. Воссоединенными вместе. Если это то, чего ты хочешь.       Уилл только прогудел в согласии, а его беспокойные мысли затихли, когда большой палец Ганнибала нашел уязвимое место прямо за мочкой уха Уилла, и он снова прикрыл глаза — ощущение было головокружительным. Медленное поглаживание этого пальца заставило его сердце пропустить удар, и он почувствовал себя изголодавшимся по прикосновениям. Открыв потемневшие глаза и взглянув на мужчину рядом с ним, Уилл мог видеть, что он знал. Удовлетворение наложилось на черты Ганнибала, и он не заботился о том, чтобы скрыть его. Уилл почти засмеялся, но воздух покинул его с нервным и рваным выдохом. Это был ответ сам по себе.        — Если ты хочешь связной беседы, Ганнибал, возможно, тебе следует перестать трогать меня.       — У нас есть много времени для связного разговора, — промурлыкал Ганнибал, так же поглощенный контактом, как и другой. — Мы оба были слишком одиноки друг без друга. Это то, как ты выразился, правильно? — голос мужчины низко вибрировал, и Уилл задрожал от скрытого значения весомых слов.       Мы одиноки друг без друга.       Это были слова Уилла. Уилл научился принимать свою изоляцию, но, познав общество Ганнибала, он не мог оставить его в покое. Он всегда возвращался к нему. Судьба и обстоятельства возвращают их друг к другу, как элементы сложной головоломки, созданной только из двух частей.       — Как мотылек и пламя, — выдохнул Уилл.       Губы Ганнибала изогнулись в несогласии: — Как луна и море.       Уилл фыркнул: — Кто есть кто?       — Я не думаю, что это действительно важно.       — Так это делает из тебя луну? — парировал Уилл с понимающей улыбкой.       — И делает из тебя море — единственное в темном хаосе Вселенной, что вежливо и великодушно отражает собственный свет луны обратно, — ответил Ганнибал, и его рука, которая изучала Уилла, все еще оставалась на щеке мужчины, а кончики пальцев переплетались с волосами.       — И поэтому я в милости твоей гравитации? — Уилл почувствовал, что смягчился под держащей рукой — прикосновение могло легко вести его сейчас, и он знал, что не станет сопротивляться любому решению, которое будет принято — оттолкнуть или притянуть ближе, как тело Ганнибала не сопротивлялось его воле на скале. Образ юного Ганнибала, несущего его сквозь дождь и грязь к почти достигнутой безопасности, проецировался в сознании; оставшаяся преданность эволюционировала, и это выглядело, как никому неизвестная интерпретация понятия, но это было то, чего требовал и чем дорожил Уилл, и он этого хотел. Уилл приблизился к мужчине, чьи слова были достаточно близкими, чтобы, соприкасаясь, дразнить его кожу.       — В данном случае, я считаю, что мы отданы на милость друг друга, — Ганнибал искал в глубине глаз жар, что отражал его собственный.       — Что произойдет, когда луна встретит море? — губы Уилла трепетали, проговаривая слова, и Ганнибал притянул его еще ближе — румяная щека к щеке, а его губы задели ухо Уилла. Пальцы немного сильнее сжали кожу и хлопок. Он почувствовал головокружение, нежно держащая его голову рука была единственным, что оставляло его в вертикальном положении. Горячее дыхание касалось его уха.       — Луна утонет в бесконечных глубинах моря, и никогда не захочет больше, чем окружающие ее объятия, — Уилл закрыл глаза, зная, что собственное дыхание покинуло его с едва слышным стоном. Губы Ганнибала изогнулись в улыбке, которую он мог чувствовать на своей коже. За улыбкой последовал мягкий поцелуй, и большой палец погладил уголок рта, когда еще один поцелуй прижался к его щеке, но на этот раз чуть ниже. Другой поцелуй опустился так близко к его губам, что Уилл, казалось, перестал дышать. А затем призрачное касание к уголку губ, запечатанное большим пальцем. Они отдалились, и Уилл перевел дыхание. Ожидание казалось феноменальным: он мог чувствовать движение отдельных молекул и смещение в пространстве вокруг них, почти слышал треск электричества в воздухе. Первый раскат грома неизбежен.       Ганнибал сдержался, потому что не был уверен. Он знал, что однажды его губы встретятся с губами Уилла, и все будет решено: он пропал, он принадлежит Уиллу настолько, насколько тот принадлежит ему. Нежность против страсти. Половина его хотела поглотить и погрузиться, окунуться в глубину другого мужчины и потеряться там, а другая половина отчаянно хотела смаковать и мягко танцевать по поверхности, снимая каждый изысканный слой за слоем и наслаждаться каждым моментом, каждым движением, каждым звуком. Ганнибал колебался, проводя носом по носу мужчины. Глубокое дыхание эхом отражались в другом. Медленно облизнув губы, Ганнибал собрал особенный вкус кожи Уилла во рту, позволяя ему омыть язык. Он издал довольный звук, и расслабленные губы разомкнулись, заставляя его вздрогнуть: они были так близко, что его нижняя губа коснулась верхней губы Уилла. Он мог видеть молодого мужчину явно даже с закрытыми глазами. Все, что он потерял, вернулось, это и многое другое. Ему нужно было увидеть его, своего Уилла. Открыв глаза, он обнаружил, что Уилл смотрит прямо на него, их лбы прижаты друг к другу.       — Я дома, — прошептал Ганнибал, и прежде, чем он имел возможность претендовать на поцелуй, Уилл приподнял подбородок, пользуясь возможностью, а их губы наконец встретились: мягко, легко, но на долгое время они остались неподвижными. Отпустив ладонь Уилла, рука Ганнибала оплела другую сторону его лица, чтобы коснуться его как можно быстрее. Когда молодой человек отступил, удовлетворенно ловящий дыхание, Ганнибал не знал, но они еще не закончили. Он остановился на мгновение, последняя ниточка его терпения порвалась без возможности восстановления.       — Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? — промурлыкал Ганнибал.       — Просто поцелуй меня.