Цикл драбблов

«Выпусти». Акира комкает сбитое одеяло, на котором сидит поджав под себя ноги. Дожди в Тошиме - то явление, что не прекращается никогда. За огромными, от пола до потолка, прикрытыми тяжелыми шторами окнами снова каплями барабанит. «Выпусти». Темно, Акира не хочет зажигать свет. Не хочет ни жмуриться от света многочисленных разом вспыхнувших лампочек, ни от едва разгоняющего тьму бра на прикроватной тумбочке. Акира не хочет, потому что тогда ему придется посмотреть на себя. Увидеть синяки на запястьях, кровоподтеки на бедрах, широкую белую рубаху с такими длинными рукавами, что только кончики пальцев видны. Застегнул бы под горло, да верхних пуговиц нет. При движении сползает с плеча. Акира ненавидит ее так сильно, что изорвал бы зубами, если бы не одно мерзкое «но»: это его единственная одежда. Все, что ему изволил оставить ОН. Он, который определенно точно на голову болен. Он, который держит его здесь, не позволяя выйти даже в коридор. Акира всегда думал, что у того, кто ничего не имеет, нельзя что-либо отобрать. Он смог. Друзей - росчерком лезвия. Гордость и ту самую дерзость - чертовой рубашкой и насмешливыми, с издевкой, взглядами. Самого его, Акиры, суть - задушил россыпью засосов на бледной, с синевой уже даже, кажется, коже. Укусами еще. Он обожает метки. Акира жмурится и тянет полы рубашки ниже, к коленям. Потому что даже в темноте, рыхлой, то и дело нарушаемой вспышками за стеклами, он видит. Дорожку от колена и выше, по внутренней стороне бедра. Следы зубов. Кажется, он покрыт ими весь. От подбородка и до пальцев ног. Он обожает играть… По-разному. Часами мучает, а после, пальцами и языком выбив сдавленное, на грани слез «пожалуйста», с видом победителя берет его, Акиру. Вдалбливает в матрац, и некогда гордый чемпион «Бл@стер» изо всех оставшихся сил делает вид, что ему плевать. Все равно. Давай. Пусть. Жмурится, кусает губы, держится. Стоит только на секунду утратить контроль - и уже не заткнуться. Он стонет, хрипит, хнычет. В итоге всегда кричит. Всегда, медленно это или со зла, прямо на полу перед дверью ванной, куда Акира все еще иногда пытается сбежать, когда у НЕГО откровенно дерьмовый день. Тогда быстро, грубо, лицом вниз. Колени до кровоточащих мелких ранок о жесткий ковер. До хрипоты и мокрых ресниц. Акира ненавидит это… Себя, кажется, больше, чем рубашку и чертов прямоугольник из стен. «Выпусти…» Акира кусает губы, теребит нижнюю зубами, не останавливается, даже когда явственно чувствует металлический, солоноватый, вызывающий тошноту привкус, и ждет. Всегда. Каждый вечер. Разговаривают редко, но сегодня он решится. Редко потому, что Иль-Ре плевать, что Акира там хочет и думает. Редко потому, что Акира все еще силится сохранять показное, надменное равнодушие на лице. Пока ОН не берется за ремень, чтобы расстегнуть. Пока не шагает ближе. Боже. Акира трет тыльной стороной ладони лицо и пытается понять, насколько сильно сломался. И только внутри ли? Что, если через «смазливую мордашку» теперь тоже трещина? Наискось… Тогда Шики будет хотеть его? Шаги в коридоре слышатся, но Акира не вздрагивает даже. Не Он. Кривая ухмылка, прямо как та самая нереальная трещина. Акира ненавидит себя, верно. Акира всегда его узнает. Должно быть, потому что Шики единственный, кого юноша желает видеть в адском котле так сильно. Должно быть, потому что Шики единственный, кто говорит с ним. Остальным запретил. Единственный, кто заходит в эту проклятую комнату помимо Иль-Ре, - это достаточно пожилой матерый мордоворот с изуродованной шрамами рожей. Только он, потому что ему глубоко плевать на хозяйскую зверушку, которую нужно покормить. Только он, кого Акира, наверное, не смог бы вырубить из людей нового главы. Акира больше не пытается проверять, слишком унизительным было наказание за прошлую попытку побега. За первую - Шики просто притащил его назад, волоча по полу за капюшон куртки. За вторую - отобрал одежду. А за третью - тут Акира, даже вспоминая, не может удержаться от того, чтобы не прикрыть вспыхнувшее лицо, - выпорол прямо внизу, в холле. Перекинул через колено и… Боже. Боже. Боже. Юноша предпочел бы сломанные ноги. За четвертую - обещал трахнуть там же. При всех. Акира абсолютно точно не переживет. Его забитая, в пяти десятках мест переломанная гордость, точнее. Откусит себе язык и истечет кровью прямо там же, насаженный на член. Представляет только, а уже вздрагивает. Слишком для него. Раскат грома. Гулкие, уверенные шаги на лестнице. Мурашки по верхушкам позвонков. Теперь ТЕ самые. Комкает полы рубашки. Стискивает веки, да так, что черный под ними становится плотнее царящего мрака комнаты. Кусает губы. «Не могу больше, выпусти». «Не могу…» Ближе. Кажется, соблюдает даже какой-то ритм. В такт. Ближе… Останавливается около двери. Ключ в замке. Щелчок… Акира распахивает глаза одновременно с новой вспышкой за стеклами. Слепнет. Пахнет дождем, землей и кровью. Как всегда. От запаха последней больше не тошнит. Если окончательно прогнется сейчас, то, возможно, и от себя не будет тоже? - Скучал? Акире бы глаза закатить да фыркнуть в ответ. «Неужели на этом свете вообще найдется хоть кто-то, способный скучать по тебе? Неужели найдется что-то…» Акира держит язык за зубами и обреченно кивает. Слышит, как хрустит под кожей. Так же, наверное, чувствуют себя те, кому выламывают хребет, выгибая тот в другую сторону. - Что, правда? - насмешка слишком явная в ответ. Акира прекрасно знает, что подобным Иль-Ре не провести. Они оба знают. - А ты как думаешь? - не сдержавшись, шипит и тут же мысленно отвешивает себе подзатыльник. Он собирался молить. Вместо этого ломается на второй реплике и показывает зубы. Шики, стаскивая плащ с плеч, посмеивается и, избавившись от перчаток, шагает к кровати. Акире охренеть как дорого стоит просто не отшатнуться от взъерошившей его волосы руки. Простой жест, давно привычный и вроде как вызывающий куда меньшее отторжение, чем секс, но… Лучше бы трахнул, чем ТАК. Ерошит прядки, большим пальцем поглаживает кожу за ухом, спускается ближе к шее. Акира снова спасается в темноте, сомкнув веки. Ладонь спускается ниже, сжимает загривок, перебирается вперед, касается скулы… Акира каждый раз путается, когда Шики так делает. Путается в собственных ощущениях. Потому что НЕНАВИДИТ с одной стороны и вроде как содрогается от омерзения. Потому что с другой - это единственный физический контакт с другим живым существом, который у него есть. Единственное тепло, которое он может получить. Ох, Акира б наверняка с ним даже не разговаривал, как силился первый месяц. Не разговаривал, если бы Иль-Ре не запретил этого делать всем остальным. Акиру хватило на две недели. - Почему ты не спишь? Это охренеть как стремно, на самом деле. Акире не нужна эта псевдозабота. Акире ни хера от него не нужно. - Жду тебя. Вот и получилось заговорить. Хрипло и скорее себе под нос. Но уже что-то. - Для чего? Акира всегда ждет. Всегда, даже если жмется щекой к подушке и тщательно контролирует свое дыхание. Ждет, чтобы убедиться, что вернувшийся «хозяин» не решит взять его расслабленным и спящим. Потому что вдвойне унизительно. Потому что Акира, рассредоточенный, плохо себя контролирует и может начать льнуть в ответ. - Поговорить. - Вот как. И о чем? Пальцы, все еще скользящие по гладкой скуле, касаются верхней губы. Сразу два давят на нижнюю, заставляя приоткрыть рот. Акира послушно делает то, чего от него хотят. Пальцы - не худший вариант. Впрочем, после всего, что ОН с ним сделал, Акира не отличается повышенной брезгливостью. - Обо мне. Шики молчит, Акира не поднимает взгляда. Не хочет смотреть снизу вверх. Не хочет, потому что его лицо как раз на уровне пряжки чужого ремня. Идеальная поза. Шики ее любит. Особенно любит усадить Акиру сверху, заставить двигаться, а перед самым концом скинуть на пол, стянуть руки за спиной и заставить дорабатывать ртом. И от того, как сильно будет стараться юноша, зависит, кончит ли тот сам, сжимаясь на длинных пальцах. - Я не могу больше… - Спешно облизывает сухие губы и тут же жалеет об этом, потому что язык мажет по все еще нажимающим на нижнюю пальцам. - Не могу больше сидеть здесь. Я не могу, правда… Пойми. Я… Я… сделаю что-нибудь, - сбивается все больше и больше, каждое новое слово горло колет. Акира безумно хочет быть услышанным, Акира все еще не безумец, чтобы на это надеяться. Акира просто пробует, чтобы стало немного проще. Знать, что пытался. - Тогда, может… Напрягается каждой мышцей в теле. - Мне тебя связывать? Представляет и покрывается липкой испариной. Отчаянно мотает головой и, не выдержав, все-таки вскидывается, пальцами цепляется в промокшую, уделанную в липком футболку и тянет на себя. - Выпусти меня отсюда. Вы-пус-ти… Я не брошусь в бега. Мне некуда идти. Просто из чертовой комнаты, хотя бы по резиденции… - И, дернув головой, сбрасывая чужую ладонь со своего лица, добавляет, стиснув зубы: - ПО-ЖА-ЛУЙ-СТА. - И глазами ищет контакт с алыми. Плевать, что темно. Акира сверлит его взглядом. Тем самым, прежним. Упрямым. Шики, уже готовый дать издевательский ответ, меняется в лице и качает головой. Смеется вновь и отстраняется вдруг. Отворачивается и, стащив футболку через голову, уходит в ванную. Вот так запросто, оставив Акиру без ответа. Включает свет, почти сразу же краны в душе выкручивает на полную, но не закрывает дверь, как было обычно. Акира щекой касается плеча, задумчиво глядит на эту щелку желтоватого, льющегося в темную спальню света и поднимается на ноги, решительно оттолкнувшись ладонями от мягкого матраца. Что же… Ладно. Не расстегивает пуговицы, а выдирает их, оттягивая полы рубашки в разные стороны, и ему действительно вдруг становится хорошо от этого. Стаскивает безразмерную, больше на тряпку смахивающую вещь и, переступив через нее, направляет к свету. Тянет на себя ручку и вздрагивает от того, как холодит босые ступни кафель. Впрочем, это меньшее, от чего он вздрагивает этой ночью. *** Они трахаются в душе, а после, мокрые, с остатками пены и так и не перекрыв воду, возвращаются в постель. Акира послушно раздвигает ноги и тянется за поцелуем, стоит только Шики нависнуть сверху. Тянется, обвивает рукам за шею, гнется, ногами сжимает бока, отвечает на каждое гребаное движение и беззастенчиво дрочит себе. Впервые за все это время. Кончает первым и, придя в себя, переворачивает Иль-Ре, забираясь наверх. Акиру колотит как в лихорадке, но он не позволяет себе останавливаться. Не позволяет вообще ДУМАТЬ сейчас. Только плотские желания, только больной, безумный секс. А после, когда измотанный и скользкий от пота, несмотря на вроде как принятый душ, рухнет на чужую грудь, - поцелуи. Много. С зубами и языком, который Акира буквально пихает меж приоткрывшимися в изумлении губами, целует. Снова. И снова. И снова. Пока так и не выскользнувшая из него плоть не крепнет вновь. Акира с трудом выпрямляется и, прежде чем начать двигаться, пристраивает ладони на чужом горле. - Вы-пус-ти ме-ня, - по слогам цедит, усиливая давление пальцев, и покачивается. - Выпусти. Впервые на меловом лице Иль-Ре столько алых пятен. Сверкающие глаза, изодранные почти что в кровь воспаленные губы и засос на подбородке. Акире уже абсолютно наплевать КАК. Он должен выйти из чертовой комнаты. Завтра же. Шики не отвечает, но позволяет ему задавать ритм, позволяет душить себя и не касается сам в ответ. Шики лишь смотрит своими безумными глазищами. Наблюдает и… Акира оставляет лишь левую ладонь на глотке. Правая оказывается ему нужна. Бедра шире, спину колесом и… заканчивает, ощущая себя бабочкой, насаженной на зубочистку. Заканчивает, конвульсивно сжав и вторую руку тоже. Заканчивает, оставляя на бледной шее четыре глубокие борозды от ногтей, и, не выдержав, тянется вниз. Снова. Только на этот раз для того, чтобы вылизать свежие ранки. Попробовать на вкус. Пошевелиться и почувствовать, как со сменой положения тела становится очень влажно. Мокро. Почувствовать, что, снимаясь с Шики, он выталкивает из себя не только член, но и… Лицом в матрац, с одной ладонью, давящей меж лопатками, и второй, подхватившей под живот и вздернувшей наверх. Акира закрывает глаза и комкает сбившееся одеяло пальцами. Стискивает его в кулаке. Долго ждать не придется, он знает. И впервые в жизни, наверное, несмотря на то, что растянутый и мокрый, кончает от боли, в этот раз не притронувшись к себе. *** Просыпается ближе к вечеру следующего дня. И, разумеется, один. Голый, в синяках и мерзких, подсохших подтеках. Все тело как после хорошей драки болит. Акира какое-то время просто пялится прямо перед собой, в стену, пытается осмыслить и вдруг понимает, что на тумбочке, которая тоже в поле его зрения, сегодня явно нет места еде. Аккуратная стопка вещей. Светлые джинсы. Оранжевая футболка. Куртка с опушкой… Акира перекатывается на спину. Ему хочется рассмеяться в голос. Ему хочется запустить пальцы в волосы и подтянуть колени к груди. Остаться так на вечность или две. Рывком отбрасывает одеяло. Садится. Морщится от резкой боли просто… везде. С подозрением косится на стопку тряпок еще раз и, не позволяя себе убедиться наверняка, ковыляет в душ. Почти под кипятком стоит и так ожесточенно трется, словно не только пот и следы прошедшей ночи смыть… стащить кожу хочет. Вытирается наспех, одевается. Пару кроссовок, белых, похожих на те, что были у него, в изножье кровати брошенными находит. Впору. Хмыкает, затягивая шнурки. Подходит наконец к двери. Уверен, что заперт, что Шики очередную игру затеял, попытается Акиру сломать по новой, но… Ручка неожиданно поддается. Акира не может поверить. Тащит на себя, осторожно выглядывает. Красный ковер и дубовые, от предыдущего хозяина оставшиеся панели на стенах. Приглушенный свет. Сглатывает ком, образовавшийся в глотке. Колени подрагивают, когда делает первый шаг за порог. Добрые десять минут бредет к лестнице и то и дело опирается о стены. Не верит. Мордоворот, приставленный к перилам, равнодушно окидывает его взглядом и чуть отворачивается. Акира захлебывается вздохами. «Правда?.. Можно?!» На то, чтобы пережить приступ панической атаки, уходят добрые полчаса. На то, чтобы добраться до тренировочного зала, - в два раза меньше. Акира не чувствует голода и слабости, пока проводит время в обществе тяжелой боксерской груши. Акира чувствует эйфорию, сравнимую по силе разве что с наркоманским приходом. После первого спарринга становится еще лучше. Шики находит его на матах глубоким вечером. Как всегда - вернувшийся за полночь, перепачканный и с верной катаной. Останавливается рядом, скрестив руки на груди. Смотрит хитро и ничуть не осуждающе, хотя, наверное, должен бы, учитывая то, что Акира одному из своих партнеров сломал руку, а другому проделал дыру в голове. И не почувствовал ничего. Просто приятная пустота, адреналин от схватки, несмотря на кровь, оставшуюся на костяшках и до локтя на правой руке. Акире настолько восхитительно пофигу, что ему испугаться бы, но он совершенно об ином раздумывает, задумчивым взглядом изучая дождевые капли, застывшие на полах распахнутого плаща: что следует сделать, чтобы его перестали запирать вообще?