Цикл драбблов

Оставаться в пустой квартире тревожно как минимум. Панические атаки, которыми Акира не страдал никогда раньше, тянут на полноценный «максимум». Акира, который начал задыхаться вдруг посреди холодной дождливой ночи и провёл на полу узкого коридора не один час. Там отчего-то было проще. Там, где было видно проём и дверную ручку над примитивным замком, который никто уже и не запирает. Зачем, если Акира физически не может заставить себя переступить через порог? Зачем, если он прирастает к полу, скованный ужасом, и одна лишь мысль о том, чтобы вернуться на тёмные зловещие улицы, заставляет его покрываться испариной и брести назад, к узкой кровати, то и дело притираясь то к одной, то к другой стене плечом? Оставаться в пустой квартире тревожно, но это лучше, чем выйти наружу, и потому бывший чемпион «Бл@стер», сломавший с десяток чужих рук и ног, не покидает каменную коробку и только и делает, что ждёт. Ждёт возвращения того, кто с ним и не разговаривает. Так, трахает время от времени без особого энтузиазма и приносит жратву, чтобы его разом ставшая несамостоятельной жертва не загнулась, по крайней мере, от голода. Проводит несколько часов, дрейфуя от окна к стене, иногда чистит оружие и уходит снова, предпочитая спать в другом месте. Акира всё думает о том, когда же Он уже перестанет приходить вовсе. Акира всё думает, гадает и строит целые планы — и всё лишь для того, чтобы выйти на улицы. Акира представляет, как вываливается в тёмный коридор, спускается по лестницам и выходит наружу. Вдыхает пропитанный железом, озоном и ароматами ближайшей гниющей свалки воздух и складывается напополам, утыкаясь лицом то в колени, то в подушку, — в зависимости от того, в какой части квартиры находится. Акира понимает, что зависим больше, чем полностью, и сильнее, чем когда-либо, и ловит себя на мысли, что уже и рад подставлять зад, и едва держится, чтобы не отсвечивать зубами, когда Шики навещает его раз в несколько дней. Акира уверен, что окончательно протёк крышей и сошёл с ума. Акира знает, что с этим надо что-то делать, иначе совсем скоро он станет едва ли не хуже любимого питомца Арбитро, который боготворит своего «папочку», несмотря на откровенно собачий образ жизни, страшные шрамы на теле, зашитые глаза и подрезанные голосовые связки. Юношу передёргивает от одной мысли, от тени возникшего зрительного образа, и он клянётся себе, что никогда, никогда до подобного не опустится. Не станет болонкой, которая и во время ампутации лап будет глядеть на своего хозяина с радостью. Он клянётся себе, что либо переборет себя, либо закончит всё это. Закончит, и плевать, что здесь, в пустой квартире, нет даже столового ножа, а только старая тупая бритва, брошенная на бортике ванны, да и та настолько ржавая, что если и удастся пораниться, то только если сожрать её. Но зато есть ступени, ведущие вверх, на крышу. Всегда можно подняться по ним и… Мотает головой, ощущая запах мыла на влажных, плохо сохнущих в прохладной комнате волосах, и понимает, что не настолько ещё отчаялся. Понимает, что не коснулся ступнями дна, не увяз, а значит, всегда остаётся шанс, что в итоге выплывет. И уйдёт, и избавится, и переживёт. Забудет и о Тошиме, и обо всём, что здесь случилось. Нужно только собраться с мыслями, соскрести остатки сил со стенок души и просто переступить через порог. Прекратить ждать и заставить себя измениться, как заставлял уже не один раз. Заставить себя снова подняться на ноги, как когда-то на площадке для боёв, и оскалиться. Оскалиться, глядя в лицо чёрному призраку и самой судьбе, а там уже будь что будет. Он сможет — нужно только постараться. Нужно сделать первый шаг из многих последующих и не останавливаться. Акира просыпается с этой мыслью и, действуя будто по наитию, будто ведомый кем-то незримым, бредёт в ванную. Едва понимая, что делает, задирает футболку и какое-то время просто пялится на свой впалый живот в полумраке. Пялится на тонкое тусклое серебряное кольцо, которым его наградил «хозяин» во время первых, тянущих на полноценный садизм игр. Пялится на тонкое кольцо, с силой сжимает веки и на ощупь, прекрасно зная каждый миллиметр сомнительного украшения, расстёгивает его, ослабляя зажим. Жмурится ещё сильнее и вытягивает это из-под своей кожи. Вытаскивает, держит, зажав между пальцами, но спустить в унитаз так и не решается. Бросает на краю раковины и ничего не чувствует. Ни освобождения, ни торжества. Даже их отголосков не чувствует. Будто вовсе и не снял ошейник. Выдыхает, надеясь, что осознание придёт позже, и возвращается в комнату. В течение дня то и дело смотрит на прокол, будто опасаясь, что серёжка сама вернётся на место, и лишь единожды осторожно проводит пальцами по оставшемуся каналу. Шатается весь день от стены к стене, читает что-то из коллекции предыдущих хозяев, пока светло и можно разобрать иероглифы, если отогнуть край висящего на окне покрывала, и отжимается пару десятков раз. Просто проверить, на что ещё способны его руки. Просто убить время. Моется, уже привыкнув, под ледяным душем и возвращается к кровати. Все его путаные, насколько это вообще возможно в подобной комнатушке, маршруты в итоге ведут к ней. Приваливается к стене, предпочитая дремать полусидя, и едва не подскакивает, когда слышит шорохи за входной дверью. Выпрямляется, пальцами стискивает кроватную спинку и ждёт. Надо же было именно сегодня… Что он сделает, если заметит, что Акира избавился от «подарка»? Что будет делать Акира, если Шики не заметит? Ждёт, когда дверь откроется, и далеко не сразу замечает, что что-то не так. Далеко не сразу замечает, что Иль Рэ слишком уж напряжённо держится и будто выверяет каждый шаг, не останавливаясь ни на одном из знакомых предметов помутневшим взглядом. Акира непонимающе хмурится, когда на прикроватную тумбочку падают две пачки сухих пайков, и переводит взгляд на фигуру в чёрном, что вдруг, будто задумавшись, застывает рядом, после отмирает, только дёрнувшись, и поворачивается спиной. Юноше отчего-то очень хочется думать, что именно дёрнувшись, а не вздрогнув. Внешне всё вроде бы как обычно: катана в правой руке, перчатки и плащ, и даже столь присущего Иль Рэ запаха крови, налипшей на одежду, не чувствуется, но что-то явно не так. Что-то, что не определить, не заговорив и не коснувшись. Что не определить, пока фигура вдруг не начинает крениться назад и, будто оступившись, опускается на край кровати, рядом с самим Акирой, который рефлекторно сдвигается ближе к изголовью. Глядит осторожно, сначала искоса, а после уже и в открытую, повернув голову, и никак не возьмёт в толк, откуда блуждающая пустота в алых глазах и обескровленные губы. Никак не возьмёт в толк, пока не ощущает жар, расплывающийся упругими волнами. Пока не ощущает, нервозно махнув рукой, насколько горячий чужой локоть. И мысли в голове тут же будто в хаотическом ужасе. В стороны. И мысли в голове тут же противоречивые, колкие и быстрые. От «твой тюремщик сейчас слаб, воспользуйся этим» до совсем уже идиотских вроде попыток вспомнить, видел ли Акира в чужой, давно просроченной аптечке анальгин или что-нибудь около того. Мыслей много, но все такие расплывчатые, что, когда Иль Рэ, едва заметно поморщившись и так и не распахнув рта, собирается подняться на ноги, чтобы уйти, Акира не задумываясь перехватывает его, ухватившись за плечо. Акира останавливает его и, не понимая ЗАЧЕМ и едва разжав пальцы из-за невольно налетевшей мышечной судороги, неуверенно протягивает раскрытую ладонь для того, чтобы забрать катану. Протягивает ладонь и не встречает никакого сопротивления, когда укладывает её на рукоять и сжимает. Шики отдаёт её столь просто, будто бы не допускает мысли, что может быть убит собственным оружием. Шики отдаёт её столь просто, будто ему всё равно. Наплевать, что будет с разбитым болезнью телом и замутнённым сознанием. Акира забирает его катану и осторожно, словно резкое движение может всё испортить, поднимается на ноги, едва выпрямив затёкшую, подогнутую под задницу ногу, и ещё медленнее, чем с оружием, разбирается с плащом и перчатками. А Шики будто и не здесь вовсе. Шики, чьи пальцы куда горячее, чем когда-либо, дрейфует где-то и позволяет даже надавить на свои плечи и уложить себя. Акира просто не верит в это. Не верит, когда Иль Рэ отодвигается к стене, и тело, проклятое тело само — тут юноша готов клясться чем угодно, — само укладывается рядом, двигается выше и, повернувшись на бок, затаскивает на себя безвольно опущенную ладонь, а потянув, заставляет Шики и вовсе коснуться лбом своего плеча. Горячим-горячим лбом. У Акиры пульс, наверное, под двести в этот момент и предынфаркт. От своей смелости и понимания того, что ему сейчас позволили сделать, одновременно. У Акиры, наверное, уже поехала крыша, и всё это — лишь его больные фантазии, которые он осознанно путает с реальностью. У Акиры — ладонь на поясе и тяжёлая, заставляющая плечо поднывать голова, упирающаяся в шею и ключицу. Акира осторожно сглатывает, жмурится совсем как тогда, когда избавлялся от металлической метки на своём животе, и, подняв руку, укладывает ладонь на чужой затылок. Сначала просто держит её так, а после и вовсе зарывается пальцами в длинные прядки и почти без нажима гладит. И это так страшно, что непроизвольно захватывает дух. Это так близко, как не было ни разу во время секса, который куда проще назвать насилием, чем близостью, что дышать становится нечем. Акира смелеет ещё больше и, выгнувшись, сам устраивает тяжёлые безынициативные ладони на своём теле так, как ему хочется. Прислушивается к дыханию и умирает несколько раз подряд, судя по ощущениям, когда понимает, что Шики спит. Что его вырубило, задолбанного температурой, и он даже не счёл нужным принять своего пленника за реальную угрозу. Что даже еле живой, медлительный и чёрт-те знает как добравшийся до порога Иль Рэ не считает его противником. Досадно, и вместе с тем ещё что-то мелькает на периферии. Акира осторожно открывает глаза и просто смотрит на него, продолжая перебирать тёмные прядки. Ближе у него ни с кем в жизни не было. Акира осторожно открывает глаза, медленно, чтобы не нарваться на какой-нибудь выработанный за годы защитный рефлекс, сгибает ногу в колене и заводит её за чужой пояс. Ближе не было, потому что некуда. Неужто это не безнадёжность и равнодушие, а доверие? Шики не двигается до самого утра и уходит только глубоким днём. Акира просыпается в одиночестве, с сумятицей в мыслях и отдавленным предплечьем. Акира ругает себя последними словами, когда, сжав зубы, сам возвращает кольцо под успевшую стянуться разгорячённую кожу.