Цикл драбблов

Он сказал мне сидеть внутри, а сам куда-то свалил, прихватив какой-то стрёмный чёрный шейный платок и повязывая его уже на ходу. Он сказал мне сидеть внутри, а сам взял только короткий танто и бросил свою катану в разломанном кресле. И я не понимаю вообще нихера. Нихера я не понимаю. Что-то случилось или что? А если и случилось, то как он понял, всего лишь выглянув, не высунувшись даже, а так, просто посмотрев в окно, чуть отведя плотное одеяло в сторону? Пожимаю плечами, скорее, просто для того, чтобы немного успокоиться, и проделываю то же самое, осторожно поднявшись на ноги. Отчего-то не хочется, чтобы даже старые половицы скрипели под подошвами моих кед. Отчего-то кажется, что лучше не шуметь. Не шуметь в абсолютно мёртвой, давно покинутой своими жителями части старого Токио. Вдруг… кто-то услышит? И сама мысль абсурдна, сама мысль мне кажется идиотской, но… Но становлюсь лопатками к стене и осторожно, так чтобы было не запалить с улиц, тихонько высовываюсь. Бросаю всего один-единственный взгляд на проспект, который по обыкновению должен был выхватить разметку и часть стены старого банка. Должен был, но не выхватывает. Потому что всё сокрыто слоем плотного, не белёсого, как порой собирается в низинах, а какого-то даже зеленоватого тумана. Тумана, что не спеша ползёт по улице и налипает на бетонные перекрытия. Тумана, что будто живой и только множится, заполняя собой всё и вся. Все трещины и выбоины. Все росчерки, оставленные на стенах оружием ближнего, и дырки от пуль. Тумана, что взялся из ниоткуда и не торопясь движется в никуда. Не понимаю… Не понимаю, но отстраняюсь от окна, вернув импровизированную, держащуюся на вбитых прямо в стену гвоздях «занавеску» на место, возвращаюсь к кровати и опускаюсь на продавленный матрас. Усаживаюсь на него и, оперевшись о колени ладонями, принимаюсь гадать, что это за чертовщина, а главное – как скоро вернётся тот, кто сможет хоть что-нибудь рассказать? Если захочет, конечно. *** Обычно не задерживался нигде дольше, чем на ночь, а тут потерялся на целых две. Обычно возвращался к рассвету, а тут кинул меня почти на полных два дня, и чёрт знает, усидел бы я столько, если бы не эта зловещая погань, так никуда и не девшаяся с улиц. Заявляется в сумерках, и меня буквально подбрасывает к двери, и к чёрту все ассоциации, возникшие к голове. Я не псина, я не спешу к нему, чтобы повилять хвостом. А вот покусать могу запросто. Покусать или загрызть вовсе. Хочется наброситься с обвинениями или, того лучше, сразу с кулаками, но только звучно клацаю челюстью, запрещая себе распахивать рот раньше времени, и стискиваю кулаки, стоит только пересечься взглядами. Мой, как хочется верить, от нарочито вымученной тишины не стал менее давящим, а его… Его – как обычный его. Алый и палящий. Сжимаю челюсти и просто смотрю в упор. Смотрю на то, как держится у двери, отчего-то всё никак не решая, стоит ли приблизиться и уже полноценно зайти, и в конце концов развожу руки в стороны. И спрашивая, и удивляясь. Потому что не понимаю. Я ничего не понимаю. – Что происходит? Чудится даже, что выдыхает. Закатывает свои страшные, цвета венозной крови глаза, прикрывает их на миг и подаётся вперёд. Приближается, замирает напротив, в половине шага, хватает за плечо так, что невозможно не охнуть, и второй рукой цепляет за подбородок. Напирая, заставляет пятиться назад, в центр комнаты, и там, найдя кусок лунного света, просачивающийся в одну из широких, нарочно оставленных щелей, в которую никто старается не попадать, пристально разглядывает меня. Пристально и страшно нависнув сверху. И так и эдак вертит голову, нажимая на челюсть, заставляет приоткрыть рот, заглядывает в глаза и чуть ли не пальцами лезет в глотку. После ерошит волосы, ощупывая кожу головы, и чуть не отрывает уши, пытаясь найти что-то за ними. Осматривает пальцы обеих рук… А я в ступоре всё это время. Я даже не выбиваюсь. Не выбиваюсь, но и не понимаю. Я ждал его два дня и только выглядывал наружу через мутное, покрытое слоем пыли стекло. Даже не думал о том, чтобы выйти на улицу. Только наблюдал за зелёным туманом. Только ждал, как оставленная сторожить хозяйские сокровища псина. И плевать, что из сокровищ – та самая катана да скудный запас продовольствия. А он всё вертит меня, крутит и уже начинает раздевать. Сорвал куртку, без которой в зимние месяцы просто холодно в неотапливаемых бетонных муравейниках, и только когда расстёгивает пуговицу на джинсах, я прихожу в себя и отталкиваю его пальцы. Отталкиваю и тут же уворачиваюсь от увесистого подзатыльника. Уворачиваюсь только потому, что знаю, куда именно ударит. – Хватит. – Выставляю вперёд расслабленные пустые ладони и пячусь, зная, что напрасно, потому что за спиной старый книжный стеллаж и до него не более трёх шагов. – Прекрати и скажи что происходит. Отпихивает мою слабую заслонку, вынуждает опустить её и крайне любезно помогает встретиться спиной с полками куда раньше, чем я рассчитывал. И я так ничего и не вижу впотьмах. Ничего, кроме его глаз. Щурится, и прежде немногословный, молчит и только смотрит. Смотрит и смотрит, вызывая во мне уже какой-то мистический страх. Страх не перед человеком, но перед тем, что происходит. Перед тем, что вызвало дрожь в его сжимающихся всё сильнее и сильнее пальцах. Отпускает вдруг, отшатывается в сторону, будто ничего и не было, но тут уже я не отпускаю. Хватаюсь за его руку, готовый к тому, что попытается сбросить, ударом блокирую вторую, поставив на чужую усталость, изворачиваюсь и вешаюсь на него. Повисаю на шее, надеясь на то, что даст мне секунду форы, а уже после покажет, кто тут есть кто. Надеясь на то, что ему за эти два дня не ебануло в очередной раз в голову. Обнимаю его, покачнувшись на носках, и порывисто кусаю за нижнюю губу, напоминая, что вот он я, здесь исключительно по его желанию. По его желанию и его воле. Что он сам меня сюда притащил и оставил, после того как отстегнул от кровати. Что он сам хочет, чтобы я был здесь, с ним. Он, и только он, возвращается ко мне раз за разом. Возвращается, а потому может не шипеть теперь, а успокоиться немного. Может расслабиться. – И если я могу помочь с этим… – Всё ещё вплотную к нему и, уцепившись пальцами за свои же локти, всем своим существом надеюсь на то, что не отпихнёт и не ударит. На то, что услышит сейчас, а не поступит в своей излюбленной манере. Говорю с ним, но слова укладываются куда-то на подбородок, куда-то в уголок его рта, и, будучи произнесёнными вслух, кажутся абсолютно глупыми. Абсолютно пустыми и лишними. О чём они вообще? Для чего? – Если я могу, то, пожалуйста, Шики, покусай меня, но только не своими злобными взглядами. И, разумеется, ни буквы в ответ. Разумеется, мы предпочитаем действовать. Пускай другие тратят время на глупые разговоры. Прикладывает о полки снова и на этот раз до жалобного стона, который я и не собирался сдерживать. До стона, который его заинтересовал куда больше, чем мои уговоры. Может, и саданул поэтому? Может быть… Наваливается, обхватывает поперёк пояса, будто в желании обнять, но по ощущениям словно угодил в тиски. Хорошо, что недолго это всё. Хорошо, что неудобно ему и за задницу лапать нравится больше. Нравится держать на весу, ощущая, насколько он выше и сильнее. Не говорит об этом вслух, но я знаю, что нравится. О том, что это начало нравиться и мне, тоже не говорю. Сейчас подкидывает повыше, затаскивает на себя и, дождавшись, пока скрещу лодыжки за его спиной, не вгрызается в шею, как любит, не заставляет глотать воздух от боли, а… замирает вдруг. Останавливается, и я не знаю, что делать дальше. Не знаю, куда девать готовые уже трогать везде, до куда дотянутся, руки. Я не знаю, можно ли. Не всегда можно. Не всегда позволяет. Сейчас особенно опасно сделать что-то не то. Сейчас вообще как струна, которая отрежет не то что руку – голову, если подлезть не с той стороны. Просто держит на весу и всё. Просто держит и, подавшись вперёд, покачнувшись, упирается лбом в ключицу. Просто держит, и я, плюнув на возможные травмы, которые мне светят от падения задницей на бетонный, прикрытый только слоем тонкого линолеума пол, сначала осторожно, а после уже всей пятернёй, касаюсь его волос. Касаюсь, поглаживаю, стискиваю в пальцах и, сжавшись в комок, обнимаю двумя руками за голову. Обнимаю и крепко жмурюсь, когда непонимающе дёргается, придя в себя. Дёргается и тут же разжимает руки, но не отталкивает, а просто ставит на пол. Не швыряет, не бьёт. Отступает в сторону окна. Отворачивается и долго, очень долго глядит на улицу, отогнув одеяло. Не таясь на этот раз. Не опасаясь, что заметят с той стороны. *** – Что случилось? Это уже некий ритуал или около того. Это самое безопасное время для разговоров. Время, когда он максимально расслаблен и сам занимает кресло с разломанной спинкой, чтобы почистить своё оружие. Снимает перчатки, оставляет плащ и выдёргивает широкий ремень из шлёвок, ест, смывает с себя пыль и кровь, если успел испачкать в оной, и вроде бы остывает. И от гнева, и от всего прочего. От прочего, что на него давит. Я же валяюсь под тонким одеялом без сна и не знаю, куда смотреть лучше: на потолок или на него. На него или на его пальцы, неспешно занимающиеся оружием. Не пристаёт сегодня, и это уже давно не воспринимается мной как «лучшее». Напротив, мне хочется внимания. Мне хочется тепла. – Карантин, – отвечает не сразу. Отвечает, когда я уже решаю, что потолок примечательнее, и совершенно бесцветно. Обыденно. Оборачиваюсь тут же и устраиваюсь на боку, подперев щёку ладонью. О таком я ещё не слышал. Уж точно не в этом месте, где никому нет дела друг до друга. – В каком смысле? – В самом прямом из всех возможных, мышонок. – Ухмыляется немного криво, но даже взгляда не поднимает, вертит кисти и так и эдак, разглядывая тускло бликующую в лунных лучах сталь. – Карантин в Тошиме. Карантин в Японии. Эта зелёная дрянь везде. Говорит размеренно, спокойно и не поднимая взгляда. Говорит так, будто ему всё это и не интересно вовсе. Говорит и не смотрит на меня. Хоть бы раз скосил глаза. – Этот туман? – переспрашиваю, раздосадованный тем, что длинная рукоять занимает его больше того, что я мёрзну в одиночестве, и повыше натягиваю одеяло. – Туман. Биологическое оружие. Называй как хочешь. – Он ядовитый? – Вроде того. Первые несколько часов инфицированным даже приятно. Испытывают нечто, смахивающее на наркотический приход, а после начинается ломка. – Рассказывает размеренно, но никуда не деться от его злой ухмылки. Никуда не деться от злорадства, которое всё-таки просачивается в голос. Ненавидит их всех. Как же он их всех ненавидит. – Такая же, как от Райна, только в несколько раз сильнее. – Куда уж сильнее. – Видимо, есть куда. Не соглашается со мной, но не спорит, а, отложив танто, вернув его в ножны, укладывает на колени катану, которую даже не брал с собой. Катану, которая так и пролежала на месте все эти дни. А я и не трогал. Косился на неё, но брать отчего-то не смел. Думал только, что возьму. Возьму с собой, если всё-таки придётся уходить. – И что дальше? – Ничего, – отсекает так же резко, как и сдвигает ножны. Сдвигает всего на четверть, не больше, ему и этого хватает, чтобы глянуть на лезвие и зачехлить его снова. Зачехлить, а после наконец-то обратить на меня свой взгляд. Чудится, что снова слышу звон. – Улицы, усыпанные трупами. Осторожно киваю, показывая, что понял, и тут же, замерев с опущенным подбородком, вздрагиваю. Вздрагиваю и спускаю ноги на холодный пол, наплевав на сползшее одеяло и на то, что вот так, без одежды, прошибает сразу же. – А мирная зона? – Теперь мы прямо напротив и глаза в глаза. Он расслаблен, а у меня свело всё тело. Он расслаблен, а я готов вскочить в любую секунду. – Ты хочешь сказать?.. – Я уже сказал. Киваю и не знаю, как же теперь. Не знаю, как сформулировать. Не знаю, как облечь в слова и не порушить к чертям хрупкий мир. Всё, что касается его и меня, очень хрупкое. – А… – начинаю и тут же спотыкаюсь о его взгляд и появившуюся в нём угрозу. Предостережение даже. – Рин и… Беспомощно взмахиваю руками, прекрасно зная, что это не тот бой, который он примет. Не тот, который мне будет позволено начать. – Цепь всё ещё под кроватью. – Вот и все ответы. Сразу на все вопросы. На все, которые я не успел задать. И можно давиться горечью сколько угодно. Можно орать, можно попытаться двинуть ему или даже заколоть во сне. Да что толку, если ключевое во всём этом «попытаться»? Что толку, если я не стану делать даже этого? – Я достаточно понятно изъясняюсь? Не отвечаю ни словами, ни кивком. Не отвечаю вообще, а только отворачиваюсь, по новой завернувшись в одеяло. В тонкое, почти не греющее, мной же и запиханное в такой же старый, как и всё остальное в этой квартире, пододеяльник. Утыкаюсь взглядом в моими же ногтями исцарапанную стену и касаюсь пары полосок пальцами. – Когда ты вернулся… – спрашиваю у сероватой облупившейся краски, проглядывающей из-под обоев, и не особо-то надеюсь, что скажет что-то ещё. И так наболтал на неделю вперёд. Но вдруг? Когда он говорит, в голове не такая сумятица. Когда он говорит, всё проще. Понятнее. – Ты решил, что я тоже?.. – Что ты выходил на улицу. – Ты испугался? Спрашиваю по инерции и улыбаюсь, заслышав ответ. – Рот захлопни. – Ты испугался, – утверждаю, обернувшись через плечо, и нарываюсь на очередной выразительный взгляд. – Кляп я тоже найду из чего сделать. И на обещание тоже. Обещание, которое вызывает у меня одно только усталое неверие. Знаю уже, что любит, когда я с ним разговариваю. Когда цепляюсь к нему и заставляю рассказывать. Знаю, что, возможно, и меня тоже, по-своему… – Постой, а как же тогда ты? – Кручусь на месте, пока снова не окажемся лицом к лицу, и всё, что мне достаётся во время этой вынужденной паузы, – это вопросительно приподнятая бровь. – Как передвигаешься ты? Если этот туман заполонил все улицы? Как же тогда?.. Как ушёл и как вернулся назад, если зелёная гадость поднимается от асфальта на добрые два метра? Как выйти и не надышаться? – Возможно, мне повезло немного больше, чем остальным. – Ответ расплывчатый, да и теперь смотрит на мою грудь, а не на лицо. Становится задумчивым и откладывает оружие в сторону. – А может, напротив, не повезло. Становится задумчивым и потягивается, поднявшись на ноги. Разминает шею и проходится ладонью по трапециевидным мышцам. Часто так делает, когда устаёт. Проходится по комнате, берёт оставленную на старом холодильнике бутылку воды и, сделав пару глотков, возвращает её на место. А я всё смотрю и смотрю. Я не знаю, отчего так неловко озвучивать свою догадку. Всё ещё не могу поверить, что всё это не во сне. Всё ещё не могу поверить, что то, что за мутными стёклами, по-настоящему и реально. – Тебя не взяло? – спрашиваю, продолжая следить за его перемещениями, даже когда уходит в кухню и принимается рыться по шкафам, видно, проверяя, насколько всё плохо со скудными запасами. – Нет. Ответ приглушённый и абсолютно размеренный. Ответ человека, которому действительно наплевать. Ему – да, а вот мне… Мне от мысли, что он мог выйти и больше не вернуться, хочется сжаться и зажмуриться. Я не выживу без него тут. Совершенно точно не выживу. И вовсе не потому, что меня пожрёт неведомая зараза или доконают каратели. Не потому, что загонят другие, жадные до чужого добра игроки. Я без него не выживу просто потому, что не выйду больше из квартиры. Останусь ждать тут, будучи не в силах пересечь порог. – И все эти два дня ты?.. – Торчал в лаборатории Арбитро. – Возвращается к креслу, становится перед ним и глядит сверху, задумчиво потирая сначала подбородок, а после и прикрытую чёрной водолазкой ключицу. – Ещё придётся. После того как придумаю… Опускает голову, встречаемся взглядами, как раз когда я приподнимаюсь на локте, и он тут же замолкает, не договорив. Замолкает и шагает вперёд. – Что? – Ничего. Качает головой и больше ничего мне не рассказывает. Ничего не рассказывает, но зато гладит по щеке и, лаская, тыльной стороной ладони проходится по всей правой моего лица. Остаётся рядом, а после и вовсе садится на старый матрац. – Как он тебя уговорил? С готовностью двигаюсь к шершавой стене и хватаюсь за низ его водолазки. Раздевается редко, но, видно, теперь ему некуда торопиться. Можно и изменить своим заморочкам. – Что? Перехватывает мои пальцы, сжимает их, но я не подаю вида, что хоть сколько-то больно, и пытаюсь проделать то же самое уже левой рукой. Слишком плохо было несколько дней в неведении, чтобы не пытаться. – Дать свою кровь? – Он меня не уговаривал, – отвечает расплывчато и совершенно непонятно. Отвечает с видом человека, который совершенно точно не собирается ничего пояснять. И, видно, прикинув что-то, освобождает мою правую, сам стаскивает так раздражающую меня тряпку через голову. Тут же оказываюсь рядом, чтобы уложить ладонь на его живот и помочь с застёжкой на брюках. – Тебе не пора спать? Игнорирую очевидно глупый вопрос и понимаю, насколько было холодно, только когда вытягивается рядом. Только когда скатываюсь пониже и затаскиваю на себя его руку, устроив затылок поверх согнувшейся другой. – Значит, нельзя выходить на улицу? – Ощущаю, как медленно кивает, проехавшись носом по моим волосам, и тут же пожимаю плечами в приступе показного равнодушия. – Впрочем, какая мне разница. Я и так постоянно сижу тут. Но знаешь… наверное, всё-таки есть разница. – Какая же? – спрашивает легко и будто бы действительно заинтересовавшись. – Теперь и ты тоже будешь сидеть со мной. – Голос подводит немного в конце, но… Но это легко спрятать. Это легко скрыть, если успеть опустить лицо и губами уткнуться в чужую руку. Если успеть и если позволят. – Ты же будешь? – В другом месте, – соглашается так просто, что я рискую умереть от удушья и спазма в лёгких. Соглашается на то, что я боялся спросить, а спросив, не могу заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в его запястье. – Из этого уйдём сразу после того, как умники в белых халатах выяснят, насколько работает респиратор. – И что мы будем делать до этого? Согреваюсь и, потянувшись вперёд свободной рукой, поправляю одеяло. Понимаю, что, наверное, я бы и не хотел ни в какое другое место, а это значит, что со мной всё уже очень, очень плохо. Мне бы просто нормальной еды и нормальное же одеяло. Мне бы совсем немного… Или наоборот? Нужно хотеть многого? Нужно желать убраться подальше отсюда? Нужно всей душой мечтать вырваться, и тогда сбудется? Сбудется для нас обоих? – А что ты обычно делаешь? – Вопрос доносится откуда-то издалека, и я если и слышу его, то будто сквозь пелену. Возможно, того самого тумана. Он ещё не спит, а я, видно, уже всё, я уже выскальзываю и отрубаюсь. Выворачиваюсь, так чтобы теперь лицом к лицу, и, вытянувшись, жмусь щекой к его плечу. Такое делать можно только неосознанно и в глубоком сне. Что я обычно делаю?.. Жду. Теперь, видимо, будем ждать оба.