Король-монах

Высокие холмы, засаженные старыми оливковыми садами и виноградниками, сменились на скалы предгорья, поросшие густым лесом. Дорога извивалась между ними вдоль быстрой и мелкой речки, дно которой было устлано острыми камнями. Иногда скалы расступались, образуя широкие зеленые долины. Здесь, в низинах, где трава была погуще, пасся рогатый скот. Попадались каменные дома с низкими черепичными крышами, окруженные высоким забором, превращавшим хозяйства в неприступные крепости. Вскоре по обе стороны от дороги показались высокие вершины заснеженных гор. До столицы было три дня пути. Редко навстречу попадались повозки, груженные плетеными корзинами с созревшими персиками, миндалем и сливами. Долгие путешествия были небезопасными: в любой момент можно наткнуться на конный отряд неверных, тайно отправившийся грабить мирные селения христиан. Границы между землями были слишком зыбкими и плохо охранялись. На ночь путники расположились в развалинах дома, спрятанного в расщелине. Рядом в густых зарослях шумел ручей, стекавший с высокой, почти отвесной скалы. Воины Беренгара разожгли костры, чтобы отогнать дымом насекомых и сварили нехитрую похлёбку из бобов и куска вяленого мяса. Снятые с лошадей попоны расстелили на голой земле, приготовив себе места для отдыха. Путники почти не разговаривали, и Рамиро был предоставлен собственным невеселым мыслям о том, что ждет его впереди. Заточив своего младшего брата в обители Эски, Альфонсо постарался всячески оградить его и от мира: скудные вести о деятельности короля Арракона приходили редко, а письма и вовсе не доставлялись. Единственное, над чем Альфонсо не имел власти — церковные новости, что приносили странствующие между монастырями монахи. Так Рамиро знал имя здравствующего понтифика и о тех решениях, что тот принимал на соборах или в буллах. Сейчас же придется познавать всё заново и ключом ко всему был Беренгар из Памплы, преследующий свои, пока непонятные цели. Рамиро сидел от воинов в отдалении, но настороженно наблюдал за ними. Тело нещадно болело, однако монах крепился, не желая проявить слабость и окончательно потерять уважение в их глазах. Наконец, Беренгар поднялся со своего места, прихватив с собой деревянную миску с горячей похлёбкой, чтобы накормить того, кого собирался назвать новым королём. — Мы можем поговорить с глазу на глаз? — Рамиро вопросительно посмотрел снизу-вверх на крепкого воина, возвышавшегося над ним. Протянул к нему руки, замотанные уже грязной и обтрепанной тканью. — У вас есть, чем вылечить мои раны? — Подождите, ваша светлость! — Беренгар оставил похлёбку на земле, а потом вернулся с кувшином, наполненным водой и своей походной сумой. Он размотал ткань и полил водой на ладони. Их будто обожгло огнём, Рамиро охнул и невольно отдернул руки. — Это со всеми бывает, — заметил Беренгар, присаживаясь на землю напротив монаха. Свою суму он поставил между ног и извлек из нее маленький глиняный горшочек с мазью. — Я встречал много юных рыцарей, которые страдали и похуже вашего: пыль, пот, жаркое солнце, и тело покрывается язвами, такими глубокими, что иногда обнажаются кости. Протяните ко мне ваши руки. — Вы были в Святой земле с моим братом? — густая мазь холодила, а шершавые и сильные пальцы Беренгара, приятно разминали сведенные усталостью кисти рук. — Там познакомились, и он позвал за собой, когда решил вернуться. — И все эти годы вы были рядом? — Да. Во всех походах на юг. Ваш брат приложил немало усилий, чтобы расширить земли королевства Арракон до самой реки Эвро. И присоединил графство Кастилло к своим владениям, женившись на дочери короля Леонта — Урраке, но брак, по причине близкого родства, не был признан в Риме. — А дети у Альфонсо были? — Нет, только пасынок — Альфонсо, сын Урраки от первого замужества. Кстати, это еще один претендент на ваш трон, кроме Гарсиа из Аварры, вашего троюродного племянника, и Педро, троюродного брата по боковой внебрачной линии. Поднимите рясу повыше, ваша светлость, я смажу раны на ногах… Рамиро вздрогнул, резко прижал руки к груди, вырвав их из пальцев Беренгара, и пристально вгляделся в его почти тёмные глаза, в которых сейчас отражался лишь свет пламени костра: — Вы были с Альфонсо рядом и творили с ним грех? — Хм, — Беренгар в замешательстве воздел свой взгляд к тёмному небу, где появились первые звёзды. Затем, глубоко подумав, внимательным взглядом окинул Рамиро. — И об этом вам известно? Ладно, скажу так: в Святой земле все грешили, думая, что у Гроба Господа им всё простится. А здесь — нет, у меня были другие заботы. И вкусы Альфонсо… изменились, — Беренгар отвернул голову в сторону, будто в темноте, сгустившейся посередине гор, читал свои ответы. — Он был воином, спал, не снимая доспеха. Там, среди голых холмов, когда его спрашивали, почему он не пользует своим вниманием и не утешится в удовольствии с пленниками из местных, он всегда отвечал, что предпочитает сильных мужчин, а не женщин. И все же — доверьтесь мне, на раны нужно наложить мазь! Рамиро осторожно отогнул край одежды, подставляя под теплые ладони Беренгара свои икры, но продолжил допрос: — Хорошо. Я поверю вам, что нет на вас греха, а всё, что было — простилось. Но кем утешался мой брат в последние годы? Разве он не дал этому человеку власти больше, чем вам? О чем вы молчите? — Не дал, — глухо откликнулся Беренгар, посуровел лицом, и надолго замолчал, продолжив врачевание. Рамиро терпеливо ждал, прикидывая в уме, сможет ли он найти союзника в лице Беренгара. С Альфонсо этого воина связывало общее боевое прошлое, но чем можно привлечь его на свою сторону? Деньгами? Но казна пуста. Что же сейчас заставило Беренгара не отвернуться от ничтожного королевского отпрыска и отправиться за ним в далёкий путь? Одно лишь решение влиятельных лиц Таэры или есть что-то еще? Более личное. — Я слушаю вас, первый советник. Возможно, вы хотите от меня какой-то помощи? — участливо спросил Рамиро, вызывая вкрадчивым тембром голоса на откровенность, будто принимал исповедь. — Этот человек был брошен в тюрьму в Таэре. Сразу как стало известно о смерти Альфонсо. И я хочу, — Беренгар замер, сжав пальцами колено будущего короля Арракона, — я прошу… — его голос стал еще тише, — не допустить его казни и даровать свободу.