Король-монах

Беренгар замер перед ним, стоя на коленях и напряженно вглядываясь в лицо. Рамиро поначалу растерялся, нахмурился, закусив губу. Мысли путались, а воспоминания уносили в далёкое прошлое, когда темные тучи сгустились над головой и за один пасхалий смерть отца и двух братьев забрала с собой беззаботные дни. Дама Фелиция, так и не ставшая королевой, удалилась в монастырь, предпочтя успокоение для души, а Альфонсо получил корону из рук архиепископа Толедо, много чего пообещав взамен: превратить мечети и синагоги в христианские церкви, изгнать неверных с захваченных земель, сделать большие пожертвования приходам в Пампле и Таэре. Альфонсо привёл с собой многих доверенных людей: рыцарей из других земель, оруженосцев, слуг, сделал своим духовником безызвестного монаха, даровав епископство Саргоса. И с Рамиро был ласков: обнимал за плечи, крепко прижимая к себе, уговаривая оставить печаль, звал с собой на охоту и пиры, целовал в губы, провожая ко сну, сажал рядом на скамью и просил почитать какую-нибудь книгу, гладил по щекам, едва тронутым юношеским пушком. Рамиро краснел и смущался, не доверяя и удивляясь внезапным преображениям своего брата, когда они оставались наедине. С другими Альфонсо был суров, требователен и подчас жесток. Однажды, рассердившись на нерасторопность своего оруженосца, приказал высечь того на конюшне, сам выбрал плеть и приказал всем оставить его с подготовленным к наказанию и привязанным к столбу юным слугой. Слушая крики и мольбы о пощаде, доносившиеся через раскрытое окно, Рамиро почувствовал в своем сердце сострадание и поспешил к брату, чтобы попросить о милосердии. Однако застал совсем иную картину: Альфонсо был подобен коню, покрывавшему кобылицу, а лицо оруженосца искажала отнюдь не мука от исхлёстанных в кровь плеч, а удовольствие. Знающие люди из замковой челяди растолковали потрясенному Рамиро, что такое содомский грех. И что Альфонсо не просто так ласков с ним, а сгорает в огне преступной страсти. Решение было принято в ту же ночь, и Рамиро, тайно выведя оседланного коня за ворота замка, поспешил на север, даже не предполагая, где преклонит свою голову для сна и в какой обители найдёт покой, лишь бы подальше от брата. И сейчас это прошлое вернулось вновь, удесятерив силы: сколько еще людей осталось в королевстве уже отмеченных пятном греха, что поставил на их телах Альфонсо? И почему Беренгару есть дело до одного из них? — Кто принял такое решение? — спросил Рамиро, отмечая про себя, что в отсутствии короля иной человек уже почувствовал сладость власти, и это точно не первый советник. — Хранитель печати, канцлер Родриго Альварес де Гута, — опустив взгляд ответил Беренгар. — Значит, он сейчас принимает все решения, пока меня не коронуют? — Да. И намеревается принимать их и впредь. Я вынужден ему подчиняться, хотя за мной стоят все королевские рыцари — личная гвардия короля. Но жалование им распределяет синьор де Гута. — Хорошо, — твердым голосом ответил Рамиро. Он поджал под себя ноги, устраняясь от прикосновений Беренгара. — Взамен я потребую от тебя личной клятвы на верность. И от того, за кого просишь — тоже. Когда с меня снимут постриг, ты посвятишь меня в рыцари, а потом отдашь мне силу своего меча и своих людей. Ты согласен на такое условие? Беренгар выпрямился, расправив плечи, и в его лице отразилось удивление: худой и хрупкокостный Рамиро вовсе не походил сейчас даже на оруженосца. А выбритая тонзура и тёмная ряса смущали еще больше. А эти тонкие изнеженные руки? Смогут ли они удержать тяжелый меч? — Ты сомневаешься во мне? — спросил Рамиро, будто угадав тайные мысли Беренгара. — Мне не нужно оружие или доспех, но нужны верные люди, которые отлично владеют воинским искусством. Я нужен тебе, а ты — мне. Но хранитель печати ничего не должен знать о нашем уговоре. — Я согласен, ваша светлость! Мой король! — Беренгар привстал, переместившись на одно колено и вытащил из ножен свой меч, положив его лезвие плашмя на свою ладонь. — Я клянусь поддерживать вас. Но нужно поспешить — де Гута постарается расправиться со всеми неугодными ему людьми, вашими же руками. Рамиро коротко кивнул, принимая клятву первого советника: — Кто еще может быть на моей стороне? Беренгар крепко задумался, прикидывая варианты, и честно ответил: — Пока никто. У всех свои интересы, вам придётся войти в логово ядовитых змей и постараться остаться в живых.

***

Таэра встретила теплым дождём и свежим ветром, дующим с моря. За оставшиеся два дня пути Рамиро удалось разговорить Беренгара, и теперь он знал подробности всех двадцати девяти побед своего брата Альфонсо, но не продвинулся ни на шаг в понимании того, как наполнить казну и на что пошли все скопленные королём Сандро деньги, только ли на войну? Беренгар не знал, но тот человек, за которого он просил, так и не назвав имени, точно знал. Альфонсо поселил своего полюбовника во дворце Таэры и нечасто брал с собой в походы: не стремясь душой в столицу, заставлял приезжать к себе, если надолго оставался в каком-либо городе. В больших городах королевскую власть представляли наместники или подеста, как называли таких людей римляне. От имени короля они вершили суд или исполняли иные решения. Альфонсо, назначив их единожды в начале своего правления, не сильно заботился о том, как его слуги претворяют его решения в жизнь, предпочитал проводить больше времени в седле на неспокойных границах. Поэтому за последние годы, никто внятно не смог бы ответить, что вообще сплачивает королевство воедино — только ли всеобщее восхищение военными победами короля? Город встретил шумом в торговых лавках и на площадях. Арраконцы обсуждали новость о том, как император Лотарь поссорился с Робертом Сицилийским и призвал понтифика наложить на королевство Роберта интердикт. Прибытие Рамиро осталось незамеченным. Беренгар, отправляясь в путь, условился привезти младшего сына Сандро к определенному часу, поэтому их отряд сразу направился во дворец, где в зале приёмов за длинным столом собрались все заинтересованные лица. Перед сильно хромающим Рамиро, испытывающим боль при каждом шаге, раскрылись большие, окованные железом двери, и в зале установилась тишина. Множество глаз испытывающе впились в замершую на пороге фигуру будущего короля Арракона.