Король-монах

От автора: суть термина «борьба за инвеституру» в том, что любой епископ и аббат монастыря являлся не только духовным лицом, подчинявшимся Римскому Папе, но и был встроен в систему феодальных отношений: монастыри и епископы владели землёй, а это уже становилось предметом королевской власти. Долгая борьба между понтификами и императорами за то, кто главнее в назначении епископов, привела к подписанию Вормсского конкордата в 1122г. Папа своей властью выбирал и вручал посох епископу, а король или император подтверждал это право. Следующее примечание — любое действие, связанное со светской или духовной властью в Средневековье, обладало символизмом, встроенным в предписанное ритуальное действие. Такой порядок нельзя было нарушить, иначе любые последствия можно было признать ничтожными или несостоявшимися. Это касалось и любой коронации: просто зайти в церковь, прочитать молитвы и надеть на голову корону было невозможным.

***

Рамиро попятился к выходу, не желая даже прислушиваться к тем разговорам и спорам, что велись сейчас за столом. Своих будущих подданных он сейчас ненавидел за алчность и властолюбие, за выбор его как безвольной куклы, что дергает за ниточки ее поводырь, развлекая народ на площадях. На пороге Рамиро неожиданно для себя вжался спиной в горячее тело Беренгара, почувствовав в нём необходимое упокоение и защиту. Первый советник понял этот жест без слов, легко перехватил поперек груди и утащил в темноту замковых коридоров, где в каждом камне слышался знакомым запах родства и беззаботных воспоминаний о детстве. В плотном кольце стражников они медленно дошли до королевских покоев, где были встречены замковой челядью. Рамиро безропотно отдался в их руки, позволив завести себя в купальню и полностью обнажить, зажмурил глаза, чтобы не испытывать стыд, пока его раздевали, обтирали мокрыми тряпицами, а затем уложили на каменную скамью и много раз окатили горячей водой. Мышцы его тела тщательно разминали, будто изучали каждую из них, а появившиеся два лекаря вначале прижигали натертые вздувшиеся раны жгучим соком целебных трав, а затем густо смазывали гусиным жиром. От ударивших в нос резких запахов благовоний и животной мочевины, Рамиро чихнул и открыл глаза, оглядывая свое худое жилистое тело, распростертое на скамье, которое теперь блестело от изобилия налитого на него масла и скользило по гладкому теплому мрамору при малейшем движении. В купальне собрались слуги: и мужчины, и женщины, и их ничуть не смущал вид голого короля и его детородного органа, чуть напряженно застывшего между ног. — Прикройте меня! — жалобно попросил Рамиро, и на его пах накинули кусок чистой льняной ткани. — Долго мне еще здесь лежать? Все молитвенные часы, предписывающие размеренную и привычную монастырскую жизни, были нарушены. Рамиро не знал, когда ему теперь принимать пищу и какие молитвы читать, чем занять себя в том новом положении, в котором он оказался — уже не монах, но еще не король. Но слуги знали лучше — помогли подняться, натянули плотную длинную камизу, которая сразу прилипла к телу, укутали в тонкие шерстяные ткани с головы до пят и на руках потащили в королевскую опочивальню, выполняя предписание лекарей. В главной комнате отца, насколько Рамиро ее помнил, будто ничего не изменилось, только цвет занавесей, укрывающего кровать плотного балдахина, сменился на бордовый с зелёной вышивкой. Знакомые гобелены со сценами охоты потускневшими красками украшали грубо обтёсанные камни стен. Огромный камин с потайным ходом, о котором знали все. Потемневшие от времени деревянные стулья с потёртыми подушками, длинный резной стол, сундуки для одежды. По две каменные скамьи, устланные мягкими подушками, под каждым из узких окон, выходивших в маленький сад и позволявших наблюдать за синей морской гладью, широко раскинувшейся перед взором любого пожелавшего раскрыть тяжелые рамы, с сетью маленьких полупрозрачных и мутных стёклышек. Трогательная забота слуг, многие лица которых Рамиро помнил еще с детства, и сытная еда, поданная прямо в постель, заставили до слёз расчувствоваться, когда он остался наедине с самим с собой, сделав вид, что хочет отдохнуть. Он терялся в обилии слов и обстоятельств, с которыми не знал, как справиться. Легче всего было бы отступить: передать королевство Гарсия или Альфонсо — отпрыскам единого корня от боковых ветвей рода, а самому удалиться в тот спокойный и созерцательный мир, который избрал. Суровые лица предков, вышитые на медальонах, бережно хранимые королём Сандро в сундуках, в той же комнате, где сейчас лежал последний из рода, настаивали на другом. А кровать? Старинная, множество раз разобранная и починенная мастерами. Сколько же детей было на ней сотворено с позволения Господа? И почему Он попустил, чтобы Рамиро остался единственным? Наказывает весь род или дает надежду и свою помощь? Рамиро не заметил, как уснул, но, когда вновь распахнул глаза, увидел епископа Таэры и епископа Саргоса, стоящих по обе стороны от его кровати. Перед ним на противоположной стене зияло чернотой открытое отверстие потайного хода. «Нужно накинуть цепь на крюк!» — деловито рассудил Рамиро. — «Чтобы посторонние гости сюда не шастали». — Мы так рады видеть вас в добром здравии! — елейно пропел епископ Бернард. — Прибыл гонец с известием, — епископ Рогир всегда отличался своей прямотой. — Архиепископ Толедо прибудет к ночи. На завтрашнее утро назначена коронация. — И нужно следовать особым правилам, вся церемония подробно расписана в указе вашего деда. — Я читал, — живо откликнулся Рамиро, призывая на память линии строк. — И присутствовал на коронациях моих братьев Педро и Альфонсо. — Значит, вы наслышаны о том, что мы обязаны вас завтра утром встретить у постели, облачить в праздничные одежды и под руки, подобно крестным родителям, провести в собор? — продолжил епископ Бернард, по происхождению младший отпрыск знатного рода из Арракона, получивший хорошее образование не только по части богословия, но и канонического права. Тайну, в какой сточной яме был подобран епископ Рогир, ставший весьма «удобным» королевским исповедником, Альфонсо, по-видимому, унёс с собой. И следовало признать, что кресло под коренастым телом епископа Саргоса сейчас находилось в весьма шатком положении. — Конечно, — улыбнулся Рамиро, немного привстал и подмял под спину подушку. Теперь своих гостей он принимал уже сидя. — А также знаком с сочинением Иеронима Нонферратского «Империум», в котором говорится, что король не только отмечается Богом как избранник, но и сама коронация предназначена для установления священных отношений между королём и служителями церкви, властью светской и властью церковной. И что же вы хотите от меня сейчас, ваши святейшества? Епископ Таэры пожал плечами: — Да ничего особенного! Прочитать нужные наставления, проводить ко сну, потом встретить. Сказать, что вы хоть и будущий король, но пока не король, хотя и соответствуете ему по рождению. А довершит всё помазание… — И как же, святые отцы, — прервал его Рамиро, — как вы себе мыслите меня королём? Ведь войдя в эту комнату завтрашним утром, вы встретите священнослужителя, которого просто приведёте в храм. И никаких вам крестных родителей! — Я предполагаю, архиепископ… — замешкался епископ Бернард, не зная, что ответить, — сначала сам расстрижет, потом коронует… — А у вас, Рогир, — Рамиро повернулся к епископу Саргоса, и сурово сдвинул брови на переносице, — тоже не хватит смелости провести церемонию достойно и не прогневать архиепископа, приехавшего на коронацию, а не на снятие пострига с простого монаха? — Смелости-то хватит! — уверенно заявил святой отец Рогир, — Вот только… знаний маловато! — А нам поможет отец Бернард, ведь так? — Рамиро одарил епископа Таэры обворожительной улыбкой, глаза его сделались влажными, умоляющими. Этим приёмам обучили Рамиро служанки в детстве, восхищенно умиляясь, насколько малыш при этом становится похожим на голодного и просящего кота. — Вы же оба останетесь моими верными епископами и вассалами? — он покрутил головой по сторонам, отмечая про себя, что оба епископа вновь почувствовали друг к другу дружескую приязнь. Рамиро приложил палец к губам: — Только, тсс… чтобы канцлер ни о чём не узнал, зачем ему встревать в наши общие духовные дела?