Король-монах

После посещения замковой часовни, где он в одиночестве провёл не меньше трети церковного часа, справляя положенные уставом бенедиктинцев молитвы, Рамиро вошел в спальню, сопровождаемый двумя служанками, и устало присел на край кровати. В комнате было жарко, а усталость настолько поработила тело, что трудно было совершать даже простые движения. Женщины очень споро его раздели, ничуть не смущаясь при виде наготы тела, и облачили в чистую, еще пахнущую травяным мылом длинную камизу, почти до пят. Затем отогнули покрывала на кровати и помогли уложить ноги. Служанки оставили его, пожелав спокойной ночи, хотя и не упустили возможности одарить игривыми улыбками. Внезапно Рамиро почувствовал беспокойство: вгляделся в свет лампады стоящей рядом с камином, и обнаружил, что перед ним прямо на полу разложена еще одна постель. Серые льняные простыни покрывали широкий тюфяк, брошенный на плотный шерстяной ковёр. Беренгар в белой камизе, сползающей с его смуглых от загара плеч, полулежал на подушках. На сгибе его локтя покоилась светловолосая голова бывшего узника, отмытого от смрадной грязи подземного каземата и осмотренного лекарями. Они оба были укрыты одним тёмным лёгким покрывалом. Рамиро громко хмыкнул в кулак, напоминая о своём присутствии. — Он очень красив, — Беренгар с нежностью, едва касаясь кончиками пальцев провёл по щеке спящего незнакомца, при этом выражение лица первого советника было таким одухотворённым, будто гулял он сейчас в эдемских садах и слушал пение ангелов. Первый советник отвлёкся от созерцания, вытащенного на волю узника, и повернул голову к Рамиро, пряча своё смущение от откровенно произнесенных слов, за длинными ресницами и тенью от разбросанных по плечам волос. Рамиро вытер пальцами слезящиеся глаза и зевнул. В тусклом свете лицо спящего показалось ему застывшей и безжизненной скульптурой, вытесанной в сероватом камне: — Как его имя? — Энрике. Он из Бургундии. Король Арракона заставил себя принять сидячее положение, устало раздумывая над тем, что связывало этих троих: Альфонсо, Беренгара и безызвестного Энрике: — Мой брат кажется мне вездесущим: то с маврами сражается, то до далёкой Бургундии путешествует. — Он послал людей. Как когда-то за вами, — с осторожностью, будто оценивая каждое произнесенное слово на вес золота, ответил Беренгар. — Чтобы похитили и привезли в Арракон. Рамиро пронзило чувство обреченности: он и в узком кругу людей, к которым испытывал доверие, теперь не находил поддержки: — Я, кажется, начинаю понимать о чём предупреждал меня канцлер, когда сказал, что лучше было оставить узника в темнице. Этот человек будет ненавидеть меня до скончания дней, только потому, что я брат Альфонсо. И пожелает отомстить! — Видит Господь, вы ошибаетесь, ваше величество! — жарким шепотом возразил Беренгар. Однако Рамиро не почувствовал облегчения от его слов. Он был раздавлен своими невесёлыми мыслями: хитрые змеи и жалящие скорпионы побеждали, и не было у него оружия, чтобы им противостоять. Рамиро со вздохом откинулся на подушки: даже проявленное милосердие оборачивалось утратой покоя. Надежда на участие Беренгара, который с заботой ухаживал за его ранами за время всего пути в Таэру, теперь казалась бесплотным призраком — первый советник Альфонсо преследовал личные цели, обманывая и располагая к себе, чтобы освободить своего друга. Подушки слабо пахли цветочными благовониями, что только усиливало тяжесть липкого и неподвижного воздуха южной ночи, обещающего беспокойный сон и мокрые от испарины простыни. Рамиро отвернулся, укладываясь на бок, и принялся беззвучно молиться. Однако отчаянные просьбы о помощи вызывали лишь обильную влагу, покатившуюся потоками по разгоряченным щекам. А сгустившийся вокруг него мерцающий сумрак отнял последнюю волю, сдерживающую рыдания, запертые в груди и раздиравшие сердце тупой болью. Он не сразу осознал, как оказался прижатым к груди Беренгара, который утешал его и ласково гладил по спине и мягкому пушку едва отросших на голове волос. Первый советник почти прилёг на постель, чтобы притянуть к себе своего короля: — Ну, что вы, ваше величество! Вы же проявили стойкость, не подписали обязательства! — Лучше бы подписал! — зло прошипел Рамиро, испытывая жар во всём теле, будто от горячки. — Вы совершили множество правильных шагов: сняли постриг, приняли рыцарский обет, были помазаны на власть самим архиепископом Роджером из Толедо! А у вашего брата с ним была такая сильная вражда! — Лучше бы остался монахом! — И спокойно признали бы власть Альфонсо из Леонта? Он бы вас всё равно не пощадил! У этого львёнка острые когти и хорошая память. Он жаждет залить Арракон кровью. Ваша жизнь — наше спасение! — продолжил свои уговоры Беренгар. — Арраконцы спокойно принесут ему оммаж, стоит Альфонсо Раймундису двинуть войска к нашим границам, — настаивал Рамиро. — И стать людьми второго сорта? Позволить хозяйничать рыцарям из Леонта и Сигаллисии на своих землях, поселиться в их домах? Нет, мой король! Этот страх сильнее того пренебрежения, что они испытывают к вам сейчас. Они готовы терпеть королём смиренного монаха, но только не чужаков. А вы… — Беренгар сделал паузу и обхватил Рамиро за плечи, заставляя поднять вверх омытое слезами лицо, — себя еще проявите. Найдёте способ убедить их в своей силе, — он жестко встряхнул короля Арракона, возвращая его взгляду осмысленность. — У вас будут друзья и сторонники. Они уже есть, но пока пребывают в сомнении. Не печальтесь, мой король. Не произносите долгих речей, а кропотливо и старательно действуйте, и не обращайте внимания на насмешки. Рамиро шмыгнул носом, вытирая тыльной стороной ладони свои щеки. Беренгар умел уговаривать и успокаивать, возможно, Альфонсо его за это и любил, удерживая рядом с собой как близкого друга. И за суровой внешностью первого советника, быть может, скрывалось доброе сердце. Рамиро бросил недобрый взгляд в сторону спящего Энрике: — Он и вправду был полюбовником моего брата, как тут все мне намекают? — Да, — вздохнул Беренгар. — Сначала не по своей воле, потом сдался, привык. Для него смерть Альфонсо — это избавление. А ваше покровительство — единственная надежда. — Вы слишком откровенны, первый советник! — упреждающе прошептал Рамиро. — Это уже вторая причина, оправдывающая суровое обращение де Гуты с Энрике. Содомия — преступление не только против веры, но и карается светским законом! Беренгар недоумённо пожал плечами, будто слышал такое обвинение уже не раз: — Прикажете казнить всех? Тогда вам придется основательно подчистить ряды тех рыцарей, что вернулись из Святой земли. Там на всё смотрят проще. — Ладно, — Рамиро постарался смирить в себе праведный гнев, убеждая себя остыть и не отталкивать тех, кто еще мог оказать искреннюю поддержку. «Господь сам осудит!» — решил бывший монах. «Пусть у них будут рога, острые клыки и жалящие хвосты, лишь бы оставались верными принесённым мне клятвам!» — заговорил в нём король. — Вернитесь к Энрике, Беренгар, мои слёзы достаточно иссушены, а тело требует отдыха и спокойного сна.