Король-монах

Неожиданный порыв ветра ударил в ставни и этот звук пробудил Рамиро от тяжелого сна. Мнилось ему, будто стоит он перед алтарём в огромном храме, темном и пустынном, и держит в руке огарок свечи. Пламя мерцает неясным светом, слабо разгоняя густую темноту. И разговаривает Рамиро с кем-то невидимым, насмешливым, но не пытающимся скрыть ложь за витиеватым плетением суждений, а громко глаголющим истину, которую слышит, имеющий уши. — Зачем ты вручил мне в руку столь малое и жалкое? — вопрошал Рамиро, протягивая пальцы к пламени свечи: оно больно жалило и совсем не грело. — Я отделил от тебя тьму, теперь ты виден в свете. И получил власть над тобой: гасить свет и зажигать его вновь. Облекать тебя в видимое и отправлять в забвение. Говоривший неожиданно мерзко захохотал, беспокоя и заставляя дрожать черноту ночи. Рамиро еле удалось спасти то малое, прикрыв от ветра ладонью, что давало свет. — Ты — зло, посчитавшее, что получило власть надо мной! Я не отступлю! Не дамся! — грозно хорохорясь, воскликнул Рамиро, обращаясь к пустоте. — Ты тщеславен, монах! — ответил голос. — Быть может, я именно та добрая рука, удара которой тебе так не хватает, чтобы постичь простые истины. Не отступишь? А ты попробуй хотя бы свет этой свечи вырвать из моей власти! Рамиро почувствовал, как в нём закипает гнев, побуждающий кричать и топать ногами, однако заставил себя мыслить и действовать. Стоило ему успокоиться, как внезапная догадка пронзила его сердце. Он храбро шагнул в темноту, рассеивая ее светом, выискивая глазами знакомые очертания. А их оказалось очень много: глиняные горшки, заправленные маслом, стройные толстые свечи, плошки с жиром и торчащими из него скрученными фитилями. Рамиро, не пропуская ни одной, делился пламенем своей свечи с каждой лампадой. Темнота отступала всё дальше и дальше, юркими змеями расползаясь по углам. Яркий белый свет теперь застилал глаза. А незажженных лампад было еще множество. — И где же теперь твоя власть? Раздался гром и треск, будто свод храма собирается сейчас обрушиться. Рамиро вздрогнул и распахнул веки. Перед собой он увидел глаза, чужие, с зеленовато-серой радужкой будто свежая трава на холме, прикрытая тенью набежавшего облака. Незнакомец смотрел пристально, с вызовом, крылья его носа подрагивали, по худым, выбритым щекам ходили желваки, и будто слышался скрип тесно сжимаемых зубов. Он нависал сверху над телом Рамиро, опираясь на колени и выпрямленные руки, касался длинными прядями волн волос его щек и подбородка и был полностью нагим. Они долго в молчании рассматривали так друг друга, пока со стороны входа в спальню не раздался грозный окрик Беренгара: — Энрике! — первый советник быстро подскочил к ним, спешно накрыв спасенного им узника плащом, поднятым с пола, и с силой прижал к себе. — Простите его, ваше величество, видно он совсем помутился сознанием! Энрике спрятал свое лицо в складках одежды Беренгара и обнял его руками за талию. Рамиро сразу подскочил на постели, приняв сидячее положение и с удивлением воззрился на своего первого советника, который продолжал бессвязно извиняться и расписывать то, как длительное заключение в темноте и скудость питания пагубно сказываются на разуме. Спешные слова лились потоком, который разбивался о гранит рассудка, не доходя до сознания. Рамиро, пытаясь отогнать вязкие остатки сна лишь смотрел как длинные пальцы незнакомца, осторожно и почти незаметно поглаживали бок Беренгара, будто побуждали того продолжать речь. — Скудость ума — не причина откладывать клятву! — Рамиро резко прервал Беренгара на полуслове. Энрике вздрогнул и поднял голову, обратившись к Беренгару: — Что произошло? Где король Альфонсо? — Погиб в сражении. Перед тобой его брат, новый король Арракона Рамиро, — ласково ответил Беренгар и погладил его по голове. — Пусть Господь упокоит его душу! — с грустью прошептал Энрике, повернувшись к Рамиро, и ни единой слезы не скатилось по его щеке. Рамиро уже не мог терпеть дольше: соскочил с кровати и последовал к ночному горшку, стоящему в углу комнаты, чтобы облегчиться. Затем он подошел к столу, плеснул себе вина в кубок и сделал шаг к окну, встав за спиной Беренгара. Тот не обернулся, но за его плечом, было хорошо видно лицо Энрике. По нему скользило недоверие, смешанное со страхом. — Как я понимаю, — произнёс Рамиро, приложившись губами к кубку, — ты, Беренгар, не успел ничего рассказать о наших с тобой договорённостях Энрике? Если он откажется, то я полагаю, монастырь святого Томазо в Эске, где я был аббатом, с радостью примет его на послушание. Король Арракона не сомневался, что разгоряченные губы Беренгара сейчас нашептывает на ухо Энрике правильные слова, и первый советник не упустит возможности повернуть их смысл к своему удовольствию и осуществлению собственных надежд, связанных с Энрике, ведь не зря грубые руки воина, запущенные под плащ, ласкают сейчас обнаженное тело, тесно прижимая к себе. На бледном лице бывшего узника, сосредоточенно хмурящегося и смотревшего неотрывно на Рамиро, отражались разные чувства, но, выбрав меньшее из двух зол — ублажать Беренгара или навечно заточить себя в монастырь, он кивнул: — Дайте мне одежду! Я принесу клятву верности королю Арракона. Беренгар с нескрываемым сожалением, что вынужден прерваться и выпустить свою драгоценность из рук, отошел в сторону обустроенного на полу ложа. Энрике запахнул на себе плащ и опустил взгляд вниз на дощатый пол, высказывая крайнюю степень смирения. Беренгар поспешил обрядить своего друга в длинную камизу и тёмную, почти чёрную тунику, подвязав ее широким поясом. Рамиро понимал, что, связывая этих двоих общей клятвой, что по обычаю принёс Энрике, встав перед королём на колени, он намертво прилепляет к себе двух людей, вынужденных подчиниться обстоятельствам ради спасения собственного благополучия. Однако, если Беренгар сейчас представлял малое войско короля, его охрану, то Энрике Раймундис из герцогства Бургундия, как он себя назвал полным именем во время принесения оммажа, шел к первому советнику почти бесполезным довеском — разве что умел держать меч в руках.