Король-монах

Выйдя из зала в галерею, Рамиро обнаружил там секретаря де Гуты, в одиночестве присевшего на пол у дверей и задремавшего от долгого ожидания. — Принеси в мою спальню писчие принадлежности! — приказал ему Рамиро, пробуждая, легко встряхнув за плечо. — Как твоё имя? Хуан Лопе оказался расторопным малым: аккуратно разложил на столе перья, прижал зажимами развернутый лист бумаги, созданной из измельченных в склизкую массу льняных нитей, раскатанных под прессом. Мелкими зарубками острия ножа на таком листе уже были размечены строки. Рамиро попросил оставить его в одиночестве и сосредоточил мысли на фразах будущего письма. Изложение мыслей давалось ему легко. Стоило потянуться за одной фразой, единственным изречением, почерпнутым из трактатов или Священного писания, и перед внутренним взором сразу восставал целый мир, наполненный смыслами и укладывающийся в стройные ряды букв вечной латыни, отличающейся строгостью построения фраз. Отец Бернард из Клерво, цистерианец, был известен христианскому миру не только своими многотомными сочинениями обо всех сторонах духовной жизни и пламенными речами, сказанными перед властителями мира, призывающими новые волны рыцарей в Крестовые походы, и кропотливыми трудами, укрепляющими его орден. Именно его мысль пронизала устав ордена тамплиеров, утвержденный на соборе в Труа. К этому человеку и за его советами решил обратиться Рамиро, как монах и король. Ему не нужно было лицемерить, рассуждая о важности фигуры сильного властителя, которым был его брат, для продолжения борьбы с неверными на границах Арракона. Рамиро осуждал алчность королей, забывших о святом деле и принявшихся делить власть и разжигать распри между своими подданными. Он уверял в своём полном подчинении отцу Бернарду, святому человеку, и призывал его стать вдохновителем нового похода под знаменем Христа, но уже с целью вернуть захваченные неверными земли и сделать путь в Компостеллу безопасным для паломников. Король Арракона упомянул также Папу Гонория, терзаемого жестокой смертельной болезнью и высказывал свою полную поддержку новому Папе, который будет избран, несмотря на пылкую вражду между кардиналами. Таким образом, Рамиро рассчитывал привлечь на свою сторону Римскую церковь, выставляя себя смиренным монахом, вынужденным подчиниться воле Господа и принять королевское помазание, о котором молили его испуганные возможной войной арраконцы. Рамиро сам полил воском свернутый свиток и приложил к нему родовую королевскую печать. Затем вручил его Хуану Лопе и приказал найти в гонцы надёжного человека, что доставит письмо прямо в руки отца Бернарда. Сам же, с тайным удовольствием в душе, похвалил себя за сметливость: что Альфонсо Леонтский, что Гарсия из Аварры, далёкие от духовного служения люди, никогда бы не смогли с такой прямотой заявить о покорности светской власти решениям Римской церкви. Утомлённый трудами, Рамиро заснул и открыл глаза только тогда, когда яркий диск солнца начал клониться к закату. Он вышел во внутренний двор, предаваясь воспоминаниям детства, и решил разыскать Энрике, с которым следовало обстоятельно поговорить. Слуги на кухне удивлённо воззрились на короля, услышав вопрос, и обыденно, без смущения ответили, что дона Энрике можно найти в Водяной башне. Рамиро почувствовал укол ревности в сердце: Водяная башня была ЕГО местом уединения. Такая же старая, как и главное строение замка, башня давно не использовалась и в кладке ее стен зияли дыры. Но верх башни был построен с применением какого-то другого более крепкого раствора, поэтому на открытой площадке, обрамлённой зубчатыми выступами, после дождей скапливалась вода, но не просачивалась вниз, а стекала по стенам. Поэтому внутри башни, в той части, которой эта площадка служила крышей, всегда было сухо. Каменная лестница частично обрушилась, в некоторых местах нужно было проявлять ловкость, цепляясь за выступы, и проверять прочность камней, на которых опирались ступни ног. Рамиро достиг пола помещения, похожего на келью, с единственным большим проёмом, обрывавшимся вниз пустотой. Он с радостью обнаружил, что старая, рассохшаяся от времени лежанка, еще стоит у стены, прикрытая соломенным тюфяком. Рядом с ней всё еще стоит деревянный табурет, на который всегда было удобно положить книгу в тяжелом переплёте и, осторожно перелистывая страницы, погружаться в удивительный поток образов, наполняющих красками повествование. Энрике, тёмным силуэтом, стоял в оконном проёме, обратившись лицом к уходящему солнцу. Его снятая с плеч камиза была сброшена на лежанку, а сам он, подставляя тело жарким вечерним лучам, грелся, будто вбирая в себя то, чего был в последнее время лишен, погребенный под камнями и темнотой подземного узилища. Рамиро не смог скрыть своего появления, не наделав шума, когда, подтянувшись на локтях, оказался сидящим на полу. Энрике внезапно обернулся, в его глазах отразился страх. Он быстро прижал руки к груди, будто устыдился своего обнаженного торса. На плечах бургундца, свет мгновенно явил тонкие отметины, оставленные плетью, что заставило сердце Рамиро сжаться от жалости. Брат Альфонсо всегда отличался своей жесткостью в обращении с вызвавшими его гнев подданными и тяжелой рукой. Тот самый роковой случай с конюхом, послуживший причиной бегства Рамиро, не был исключением, а обычным эпизодом в ряду других. Король Арракона выпрямился и неспешно приблизился к Энрике, продолжая с любопытством оглядывать его со всех сторон. Однако к нему вновь вернулись забытые ощущения юности, проведенные в Водяной башне, где ему был знаком каждый камень и царапина на нем, и бургундец показался чужеродной помехой, вторгшейся в этот оберегаемый от всех мир спокойствия, тишины, свежего морского ветра и возни птиц, строивших свои глиняные гнёзда под крышей. — Это моё тайное место! — с вызовом и по-детски произнёс Рамиро, обиженно насупившись. — Предлагаете мне убраться вон? — Энрике спокойно кивнул в сторону зияющего провала окна, под которым на расстоянии, по меньшей мере четырёх человеческих ростов, виднелись камни мощеного двора, покрытые зелёно-сизым мхом. Это предложение остудило чувства Рамиро. Он мотнул головой: — Нет, лишение себя жизни — богохульное деяние! — король вжался в каменную кладку стены, обрамляющей окно. Со страхом представил, как худое тело Энрике, свободной птицей взмывает вверх, а потом падает вниз, разбиваясь и застывая изломанной виноградной лозой на острых камнях. Свежая кровь, еще такая алая и наполненная жизнью, вытекает из ран, образуя лужу, напитывающую землю.  — Так где же то место, где мне дозволено находиться в ВАШЕМ королевстве? — продолжил допытываться Энрике, перебиваясь на шепот, затухая и медленно опускаясь коленями на пол, всё теснее сжимая пальцами иссеченные шрамами плечи. Рамиро устыдился своих слов, понимая, что выпустил наружу затаённую обиду, и вовсе не о том хотелось ему поговорить с Энрике на пути, ведущем в Водяную башню.