Король-монах

Из Таэры их отряд в тридцать вооруженных рыцарей выехал ранним утром, послав впереди себя гонца с письмами в Эску, чтобы там успели подготовить торжественный королевский въезд в город. До приграничья Арракона они путешествовали все вместе, затем Энрике с половиной отряда должен был отправиться дальше, в Памплу. Иссушенный пребыванием в подземной тюрьме, пусть и широкий в плечах, Энрике был похож на тонкий тростник, и казалось, что порыва резкого ветра хватит на то, чтобы сшибить его с коня. Сам Рамиро был не в лучшем состоянии: раны на ногах только затянулись, а пальцы огрубели, покрывшись жесткой коростой. Однако в этот раз о нём хорошо позаботились, предложив толстые рукавицы, и облачили в кожаные штаны, скреплявшиеся шнуровкой по бокам, чтобы защитить от трения во время езды верхом. А под седло подложили более мягкую попону. Накануне вечером Беренгар, за спиной которого прятался смущенный Энрике, всё же попросил Рамиро разрешить вновь разложить для них постель на полу у камина, чтобы, по его словам, «охранять королевский сон». Первый советник и бургундец вели себя тихо и благонравно, быстро уснули, завернувшись каждый в своё одеяло. В дороге до Эски они держались не вместе — Беренгар ехал впереди, а бургундец почти замыкал их отряд, но, когда все успокаивались на ночной сон, выставив двух часовых, поддерживающих тлеющий костёр, Энрике осторожно подползал к дремлющему первому советнику. Тот притягивал его к себе, обнимая одной рукой, а бургундец утыкался ему лицом в плечо, упирая ладонь в грудь, и поглаживал, засыпая. Рамиро оставалось только удивляться, каким образом этим двоим удалось сойтись, при том сильном собственническом нраве, которым отличался Альфонсо. Однако решил пока не лезть с расспросами до подходящего момента. Стены Эски были торжественно украшены цветными полотнищами с изображением фамильного льва и дерева — символа королевства Арракон. В городе их встретила толпа празднично одетых людей с цветами и поддерживала широкий проход для конных рыцарей прямо до главной площади, где у ворот собора их ждал епископ Эски Додо и наместник — дон Арналь Мир с членами городского совета. На Энрике сиял панцирь, начищенный речным песком до блеска, по плечам струились золотые кудри, длинное копьё, направленное остриём в землю, крепко ладилось к его руке, и в этом образе храброго рыцаря бургундец олицетворял святого Георгия, собиравшегося на битву с коварным змеем. Рамиро же ехал на лошади рядом с ним, облаченный в заранее приготовленную рясу, подвязанную простой верёвкой, на которой болтался розарий. На его голове была шапочка, искусно скрывающая отросшие волосы на макушке. Скромность наряда короля Арракона должна была показать, с одной стороны, его полную отрешенность от мирских забот и создать у врагов видимость того, что монаха интересует лишь его собственное благочестие, с другой же — показать, что отныне духовная власть будет тесно соседствовать с властью светской, и заботы войны и защиты королевства становятся святым делом, сродним с Крестовым походом, но в более мелком масштабе. Такое новое положение дел должно быстро достигнуть ушей Альфонсо Леонтского и Гарсиа из Аварры, а в том, что найдутся люди, поспешающие этот слух побыстрее донести, Рамиро не сомневался. Он позволил ссадить себя с коня, завести в собор, где с удовольствием прослушал мессу и речь за собственное здравие. В своём ответном обращении «к народу», он пообещал молить Господа за неиссякаемую благодать, что тот посылает Арракону и призвал всех присутствующих за делами мирскими не забывать о том, что королевское помазание призывает его к заботе о народе, вверенном ему, поэтому необходимо следовать решениям короля, ибо его рукой управляет сам Господь. Затем, усевшись в предложенное кресло, он принял оммаж у собравшихся в церкви держателей ближайших к Эске земель и заявил, что собирает через пять дней совет рыцарей, которые не успели приехать в Эску, и будет рад, если к нему присоединяться все желающие из Кастилло и Аварры. — Я не желаю забирать свободы у сеньоров из этих земель, — уточнил свою мысль Рамиро, — и не хочу насильно устанавливать господство Арракона, но все должны понимать, что сильная власть, императорская власть, — он сделал паузу, внимательно оглядев людей, собравшихся под сводами храма, — необходима не только для исполнения нашего священного долга — борьбы с неверными и возвращения тех земель, где наши братья-христиане страдают под их гнётом, но и для мирного времени, когда любой из нас не будет опасаться отправиться в путь, чтобы поклониться святыням. К этому я стремлюсь всем своим сердцем и молитвами. Рамиро замолк, переводя дыхание и стараясь мысленно понять, какие еще струны души он мог бы сейчас затронуть, ведь он будто произносил проповедь перед своей паствой, а не пытался показать себя королём-воителем. Такими были и его братья, и отец, и дед, а однообразие слов и обещаний утомляло, воинственные призывы утешили бы лишь тех, кто не мыслит и дня без сражений. Но те воины были сейчас далеко, отданные во владение Фредериго де Касу, а жизнь в Эске, сытая и спокойная, требовала иного: — Я скромный и смиренный монах стою перед вами и со слезами умоляю оставить на время свои распри и беспокойные мысли: кто знатнее, кто богаче. Мы как пришли в этот мир нагими, такими из него и уйдём. Но что оставим своим детям? Сиротство, голод, болезни или процветающие плодородные земли и красивые города, подобные Граду Божьему? Я порицаю всех, кто будет стремиться не к спасению души, а к личной власти, плодя раздоры. И буду бороться с ними и словом и мечом, — Рамиро повернулся к епископу. — Как король Арракона, я подтверждаю полномочия святого отца Додо в заботе о ваших душах, — затем кивнул стоящему впереди всех Арналю Миру, — и наместника, о котором я, пребывая аббатом в монастыре святого Томазо, не слышал ничего дурного и порочащего. Рамиро медленно сошел с солеи [1] и, сопровождаемый членами городского совета, дружно устремившимися за ним, вышел на площадь, наполненную народом. Там люди Беренгара оттеснили от него толпу, приветствовавшую восторженными возгласами, однако король, следуя традициям, не преминул осенить крестом и позволить дотронуться до своей руки каждому страждущему исцеления от его божественной силы. Рамиро скрылся в дверях городского совета, оставив за собой множество удовлетворённых им людей, и обернулся лишь тогда, когда двери за ним закрылись. Беренгар и Энрике находились рядом с ним и еще толпа отцов города, жаждущих поведать о своих трудностях или выпросить очередные привилегии. Рамиро рассудительно обратился к Арналю Миру: — Я не смогу сейчас, утомлённый длинной дорогой, внимательно рассмотреть ваши прошения. Мои люди должны быть устроены и накормлены, и я не должен за них беспокоиться. Мы можем встретиться в совете ближе к вечерне?

***

[1] возвышенное место перед алтарём. В православных церквях отгорожена заборчиком перед иконостасом. На солею у нас могут заходить только священнослужители и малолетние дети. От автора: если кому-то глава показалась слишком «затянутой» и полной пафосных речей, то примите во внимание, что это — официальная часть, которая должна быть описана и является неотъемлемой частью жизни любого правителя.