Король-монах

Эска украсилась к их возвращению яркими полотнищами флагов с гербом Арракона, развешанных на стенах города. Жители встречали их перед воротами в праздничных одеждах, с цветами, пением труб и радостными улыбками. Рамиро торжественно въехал в город по главной улице, усыпанной лепестками роз. На главной площади перед собором были накрыты столы и всех угощали свежим хлебом, сырами, пряными оливками и добрым вином. Рядом со ступенями в собор жались нищие и калеки, тянули свои покрытые грязью и струпьями руки навстречу королю. Рамиро внутренне напрягся, не понимая, о каком благоволении просят все эти несчастные, но Педро де Айбар быстро вручил ему в руки кусок свёрнутого грубого полотна, а затем также споро его выхватил и, развернув во всю ширь, кинул в толпу. Ткань была мгновенно разодрана в клочья. Процессия немного замешкалась, нищие устроили драку, стремясь схватить кусок побольше. Из церкви вынесли освященную гостию и внимание толпы рассеялось — теперь жажда обладания материей из рук короля уступила желанию получить хотя бы крошечку от тела Христа. Арналь Мир, встретив их на площади, сразу пригласил короля Арракона в свой дом на торжественный обед, устроенный в честь победы над Альфонсо Леонтским. Рамиро встал в конце широкого внутреннего двора, приготовившись принимать поздравления и подношения от представителей городских гильдий. Их представители подходили по трое-четверо, в зависимости от своей значимости в жизни города, говорили схожие пространные речи, оставляли подарки, которые сразу же относились слугами Мира в сторону и заполняли специально приготовленный для этой цели стол. Не все из этих людей должны были сидеть и пить потом наравне с королём. После приветствия они также слаженно кланялись и уходили обратно за ворота дома, освобождая место другим. Толпа вокруг редела. Бонче стояла в окружении своих нянек и служанок, скромно опустив взгляд вниз и терпеливо ожидала, когда ее отец, пропустив вперёд толпу рыцарей и именитых горожан, пришедших поздравить Рамиро с победой, позволит ей, впереди других женщин, подойти ближе и поклониться. В груди Рамиро сладостно забилось сердце, разливаясь теплом, которым отчаянно захотелось поделиться. Подойти, обнять, прижать к себе, впечатать свои губы в медовые уста Бонче и продолжать целовать алый румянец ее белокожих щек, маленькие и нежные раковины ушей, прятавшиеся за золотом волос, переплетённых пурпурной лентой, провести пальцами от подбородка до восхитительной ямки внизу шеи, где переливалась хрустальная зеленоватая бусина на тонкой цепочке. Дальнейшие желания познать хотя бы очертания тела, скрытого шелком одежд и вышивок, были уже столь греховны и вызывали помутнение разума, что король и сам невольно покраснел, успокаивая сильно участившееся дыхание и проводя с собственным телом долгие мучительные увещевания. Король, задохнувшись от восхищения, потянул к девушке свою руку: — Прошу вас быть сегодня моей спутницей на празднике, — потаённые мысли сами сложились в слова, и Рамиро бросил обеспокоенный взгляд в сторону Арналя Мира. Но тот только довольно усмехнулся себе в усы и моргнул, соглашаясь. Рамиро принял в свою ладонь мягкие, почти невесомые, пальцы Бонче, восприняв их дрожь, и уверенно повёл девушку к столу, чтобы усадить её рядом с креслом, предназначенным для короля. И даже когда Бонче расположилась на предназначенном для неё топчане, он долго не решался отпустить её, застыв напряженно как соляной столб и невидящими глазами провожал своих придворных, рассаживающихся по лавкам вдоль длинного стола. — Мой король, — тысячи колокольчиков запели в ушах, когда Бонче обратилась к нему, — вам следует сказать речь и начать празднество. Рамиро встряхнул головой, сбрасывая наваждение, повернулся к Бонче, утонул в прозрачных глубинах её глаз, с трудом вынырнул, и уже приведя мысли в порядок и совладав с расплывающимся в блаженной улыбке лицом, и всё еще пылая изнутри, твёрдо обратился к присутствующим: — Сегодня, мои верные кабальеро, мы празднуем первую победу. С Божьей помощью сражение было выиграно, и наши враги поняли, что именно Арракон выбран Господом, для дальнейшего воплощения Его высшего замысла: несения Слова на земли, захваченные неверными. Господу чужды тщеславие, властолюбие, гордыня, безудержное желание охватить своей властью побольше христианских земель и править в них. Те устремления, которые влекли моего брата Альфонсо, одобренные Великим понтификом, перешли и ко мне. Арракон не будет пресмыкаться под властью Леонта или Кастилло, он будет выше. Да, Саргос, за который было пролито столько христианской крови, грубо и насильственно захвачен другим королём. Но у кого? У его сеньора — маленького мальчика и двух напуганных и безутешных женщин, потерявших своих мужей? Много ли чести нужно, чтобы так поступить с сиротой? Рамиро выдержал многозначительную паузу, напустив на себя печальный вид: — И много ли чести можно получить, направив своих рыцарей умирать под стены Альмудевара? Я вглядывался в их лица — порой совсем юные, не знавшие ярости сражения. И вот что скажу: эти души были погублены зря, не ради общего дела, не имея целью нести слово Божье и быть Его карающей рукой. Они, христиане, мучимые пороками, были отправлены убивать таких же христиан. И я вижу в этом еще один знак Господа: не поднимай руку на собрата своего, или погибнешь, совершая не богоугодное дело. Король взял со стола пустой кубок и незримый виночерпий за его спиной тут же наполнил его до краёв терпким и пряным вином. Рамиро взглянул в тёмную середину, до которой не доставали блики света, отражающиеся от золоченых стенок. Для него она олицетворяло будущее, смутное и занавешенное тенями, но не эти мысли предназначались только ему одному, его сражение только начиналось — и за власть, и за любовь. — Так пусть это благословенное вино, — продолжил свою речь король Арракона, — будет нам услаждением и наградой за труды и крепкую веру. Гости ели и пили, услаждая свой слух игрою музыкантов. А Рамиро никак не мог отвлечься, упустив из внимания Бонче, скромно сидевшую рядом, завораживающую своей лёгкой улыбкой на устах и долгими скошенными взглядами, отпущенными в сторону короля, из-под занавеси длинных ресниц. Рамиро опустил свою руку под стол и накрыл ей ладонь Бонче, покоящуюся на колене девушки, заметил, как прервалось её спокойное дыхание, но она ничем иным себя не выдала, продолжая медленно разглядывать гостей. И вдруг уже вторая ладонь Бонче, отпустившая тонкое основание кубка с вином, скользнула вниз и упокоилась сверху пальцев Рамиро. Эти двое, не сговариваясь и храня произошедшее в тайне, повернули головы в разные стороны, хотя внутри сердца каждого из них полыхал огонь любви и страсти.