Король-монах

— Где мне вас найти, госпожа, — тихо произнёс Рамиро, вернув себе, как ему показалось, упорядоченность в мыслях. — Я хотел бы не прерываясь, ни на сон, ни на отдых, постоянно лицезреть вашу красоту. Хотя и отправимся мы в Таэру вместе, я всё же с этого времени не в силах отпустить вас от себя. — Мой балкон, — вновь зазвенели хрустальные колокольчики, — украшен цветами, а внизу расставлены клетки с певчими птицами. Я зажгу свечу, такую яркую, что не даст вам потеряться в темноте, мой король. — Нет той ночи, что смогла бы затмить ваше сияние в моих глазах, госпожа, — ответил Рамиро словами собственного отца и подивился тому, как они чётко воспроизвелись в его памяти. Так говорил король Санчо, обязательно вечером посещая покои своей супруги, которую очень уважал и чтил, чтобы пожелать ей сладких снов. А затем степенно разворачивался, поцеловав мать в край губы, и направлялся к себе в опочивальню, чтобы прильнуть к телу очередной молодой любовницы. Несмотря на влюбчивый нрав короля, ни об одном бастарде в их семье так и не узнали. И неизвестно, кто об этом позаботился больше — король, у которого отцовы незаконные отпрыски сидели в печёнках своим желанием отхватить кусок власти, или королева, бдительно следившая за служанками и имевшая в своей свите молчаливых повитух. Однако их взаимный обмен восторженными вздохами, притягивающими часы скорой приятной встречи, был прерван появлением слуги, возвестившего, что рыцари, отправленные в Памплу, вернулись, приведя за собой две подводы, нагруженные дарами из Кастилло. Гости были немало удивлены, поскольку не знали о тайных планах короля усмирить и Кас. Рамиро с сожалением вынул руку из волшебных тёплых пальцев Бонче и поспешил в сопровождении своих рыцарей к главной площади Эски. Рядом с раскрасневшимся от быстрой езды Энрике Беренгар выглядел бледной измождённой тенью. Бургундец ехал рядом с ним, придерживая за локоть и не сводил беспокойного взгляда с лица своего любовника. При виде короля Арракона, вышедшего навстречу, первый советник приободрился и, отказавшись от помощи, сам слез с лошади и встал перед Рамиро на одно колено: — Мой король, мы выполнили ваш наказ и вернулись с победой! — твердым голосом возвестил Беренгар. Он пошатнулся, но был тотчас подхвачен окрепшими руками Энрике, вставшим на колени рядом с ним. — Мой сеньор, — заговорил бургундец, — твой верный рыцарь был ранен. Позволь ему обрести в твоих руках исцеление! — Конечно! — воскликнул Рамиро, отдавая приказ своим людям перенести раненного Беренгара в дом Арналя Мира и вызвать самого опытного лекаря. — Я так рад вас видеть! Однако Энрике почему-то не испытал радости, приложившись к перстню на королевском пальце и больше обеспокоенно провожал взглядом рыцарей, утащивших потерявшего сознание Беренгара прочь. Рамиро же не стал раздувать в своём сердце свойственную ему подозрительность: Энрике, даже за то краткое время, что был знаком королю Арракона, всегда был себе на уме или утратившим разум и ощущение границ дозволенных приличий вообще, как уверял всех Беренгар. Слуги уложили первого советника на первом этаже дома в отдельной комнате с маленьким окном у самого потолка. Когда Рамиро подошел к низкой лежанке, то суетящиеся слуги уже успели раздеть и обмыть Беренгара. Длинный неровный порез шел по низу живота, прерываясь на том месте, где крепкий доспех прикрыл пах и спускался по верхней части правого бедра. — Мы уже возвращались, как попали в засаду. Он наклонился вниз, — зашептал Энрике, который всё это время следовал за королём незримой тенью, — хотел достать кого-то мечом, и тут его с другого бока ударили серпом. Живот не пробили, но Рен потерял много крови. Король Арракона поморщился, представив, как строе лезвие вспарывает одежду, оставляя за собой фонтан рубиновых брызг, летящих во все стороны. Сменив набухшую от сочащейся смердящей желто-красной слизи повязку на новую, слуги поспешили оставить раненого, разбредаясь по своим делам. Рыцари, пришедшие вслед за королём, так же спокойно вернулись к недопитым кубкам и остывающим блюдам — подобное ранение было им не в диковинку. Рамиро тоже захотелось уйти прямо сейчас, покинуть душную комнату, где царил сладковато-приторный запах чужой боли. Он бы прошел по полутёмному коридору, вынырнул в открывшейся арке боковой галереи, отделявшей дом от сада, не разбирая дороги, двинулся бы промеж кустов, цепляясь за шипы одеждой, и остановился бы перед занавешенным узорными ставнями балконом второго этажа. А потом, увидел бы в сгустившихся сумерках тусклый огонёк лампады и понял бы, что здесь его ждали, скрываясь стыдливо в кружеве полутеней. И быть может, тонкие пальчики, как бы невзначай протянутые наружу, чтобы свести ставни еще уже, случайно обронили бы платок… И сам воображаемый полёт этого невесомого полупрозрачного, расшитого незамысловатыми цветами облачка, приводил в такой трепет! — Мой король, — Рамиро внезапно почувствовал, что его ухватили за рукав, вернулся из своих грёз и с раздражением узрел перед собой Энрике, вставшего на пути. Под глазами бургундца, в которых плескалось отчаяние и какая-то упрямая решимость, пролегли глубокие тени, черты лица заострились, истерзанные зубами губы крепко сжимались в узкую полоску рта. — Не уходите! Взбешенный такой наглостью, Рамиро толкнул Энрике в грудь обеими руками. «Кто ты такой, что смеешь меня удерживать?». — Вы нужны ему, мой король! — не отступался бургундец, сопротивляясь его силе, схватился за его запястья. — Рен нуждается в излечении! — Единственное, в чём нуждается сейчас Беренгар, так это в покое. А ты своими дерзкими речами только мешаешь. Скоро придёт лекарь! — угрожающим тоном рыкнул Рамиро, выдирая свои руки из сильных пальцев, багровея, ощущая, как взбудораженная кровь сразу застучала в висках. — Как же ты нас ненавидишь! — выкрикнутые в лицо несправедливые слова, отрезвили короля и, видно, Энрике тоже — он сразу сник, меняясь в лице и позе. Его доселе громкий голос — потух, охрип, превращаясь в надломленный всхлип. — Мой сеньор, я вас умоляю… я сделаю всё, что вы захотите… — он начал опускаться вниз, продолжая цепляться за тело Рамиро, встал на колени, прижался щекой к бедру. Внутри Рамиро еще полыхали страсти, вызванные мечтами о встрече с Бонче, и бургундец воспринял чуть отвердевший и выпирающий из брэ член, как некий сигнал, и накрыл его своей ладонью. — Не смей! — Рамиро отталкивал от себя Энрике за плечи, пятился назад, а тот продолжал цепляться за его ногу и умолять о помощи.