Король-монах

«Энрике — больной? Энрике — одержимый? Энрике — блаженный?» — Рамиро пытался оправдать для себя действия бургундца, хватающегося сейчас за его верхнее платье, тянущего на себя и вниз до угрожающего хруста крепких нитей. Шум их возни привлёк внимание домовых слуг, с нескрываемым любопытством замаячивших в проходе. Пунцовый от стыда король, резко дёрнулся, не зная, что предпринять и грозно рыкнул: — Ты будешь наказан за свою дерзость, а вы — пошли вон! Тут не на что рты разевать! Дверь за собой закройте! Энрике продолжал уничижительно просить: «мой сеньор, пожалуйста, смилуйтесь, мой сеньор, ваше величество», а на Рамиро внезапно накатила апатия. «Бургундец точно помутился разумом!». Он подождал еще какое-то время и постарался придать своему голосу ласковые нотки: — Энрике, — король заставил себя опустить ладонь на спутанные, выбеленные солнцем, пряди волос и погладить их. — Я слушаю тебя, я не понимаю, о чём ты меня просишь. Услышав голос, бургундец тотчас прекратил свои стенания и поднял голову: — Вы помазанник Божий, королевские прикосновения, говорят, исцеляют любую хворь. Пожалуйста, дотроньтесь до Беренгара. Хотя бы один раз. Хоть на мгновение! Я верю, что ему станет лучше, горячка отступит, рана затянется, и он придёт в сознание. Рамиро захотелось изумлённо воскликнуть: «Всего-то!». Но он сдержался, обратился к своему сердцу, и понял то, о чём пока еще не размышлял сам, но ждали от него подданные. И зря он тогда сторонился нищих и калек, протягивающих к нему руки на улицах Эски. Королевская кровь — божественна как благодать понтифика. И если Господь проводит через своего сына свою волю, даруя победы, то также должен и давать способность к лечению прикосновением. — Энрике, выпусти меня! Конечно, я возложу руки на Беренгара, даже посижу рядом… и помолюсь. И ты иди! Бургундец опустился на пол с одной стороны ложа, на котором иногда постанывал, пылая в бреду раненый рыцарь. Рамиро придвинул себе табурет и сел напротив, захватил пальцами запястье раненого и попытался считать удары пульса, перемежая с молитвами. Однако, каждый раз, когда он отвлекался, обозревая бургундца, то не никак мог совладать с возросшим любопытством: Энрике вжимался щекой в тело Беренгара и неотрывно, почти не мигая, преданным взглядом пса, смотрел в сторону головы своего любовника, хоть под этим углом мог разглядеть разве что заросший медно-рыжей щетиной подбородок. Он не плакал, не кривился от мыслей — спокойно лежал и дышал ровно, будто спал, бодрствуя. Молитвы путались с мыслями о Бонче: за окнами стемнело, она должна была уже зажечь свечу, как обещала. В дверь осторожно постучали, и слуги внесли две лампады. Их яркий свет резал глаза, привыкшие к полутьме. Рамиро поднял голову и мрачно взглянул, на закрывающуюся за слугами дверь. Не так, совсем не так, и не здесь, он пожелал бы встретить этот вечер! Энрике же, виновник в расстройстве планов короля, спал, так и не переменив позы. Рамиро и сам несколько раз погружался в сон и наваливался уставшим телом поверх груди Беренгара. Постоянно приходил лекарь, будил короля, насильно вливал в своего больного горячий отвар, запускал пальцы в рану, заставляя дурную желчь изливаться, промывал края, менял повязку и исчезал. А голова Рамиро, наблюдающего за лекарем сонными глазами, вновь припадала вниз. Беренгар, как и Педро де Айбар, был сейчас человеком, на которого Рамиро мог бы опереться, не размышляя. «И пусть у них, — рассуждал король, — есть тайные страсти, но они — преданы мне!». Педро, например, постоянно чистил лезвие своего меча, доводя до совершенства, и считал коротание ночей у жаркого горна в кузне — лучшим временем, чем произнесение молитв. Беренгар же не расставался со своим убогим бургундцем, в котором даром, что текла благородная кровь, но вёл он себя иногда не как человек, а как ручной зверёныш. Король с подозрением оглядел спящего: Энрике бороду брил, а не стриг, да и одежду содержал в чистоте. Ранние лучи восходящего солнца не явились причиной пробуждения, тяжелый сон без сновидений был нарушен звуками поцелуев. Рамиро распахнул глаза и сначала не понял, где находится. Приподнял голову, отлепив щеку от влажной кожи обнаженного торса Беренгара, и увидел перед собой нежно и страстно целующихся Энрике и пришедшего в себя первого советника. Бургундец склонился над изголовьем лежанки, его отросшие пряди волос падали со лба вниз, изгибаясь золотыми водоворотами на груди любовника, а губы, едва различимые за этой занавесью, двигались, вбирая вкус поцелуя. Влажного, тёплого, сладкого, будто в блаженстве отнимали сочную мякоть у зрелого персика. — Богохульники! — беззлобно простонал Рамиро, с трудом приподнимаясь на локтях. Затекшее тело отказывалось его слушаться: нечувствительные ноги подломились, и король рухнул с табурета на пол. — Мой сеньор! — Энрике подскочил с места и бросился помогать королю подняться, усаживая обратно. По телу забегали щекотливые мурашки, разгоняя кровь. Энрике не отпускал рук, прижимаясь своей грудью к спине Рамиро. — Я вам так благодарен… вы спасли Рену жизнь… — начал он тараторить прямо над ухом короля. — Богохульники! — еще раз ругнулся Рамиро, потрясая головой, чтобы отогнать остатки сна. — Ты, — он обвиняюще вздёрнул подбородок вверх и обратился к Энрике, сразу отпрянувшему назад, — ты вчера помешал мне в одном деликатном деле, вёл себя со мной неподобающим образом перед слугами, что теперь обо мне скажут? — Энрике замер и напустил на себя виноватый вид. — Что король позволяет бургундцу, бывшему пленнику своего брата, вольно с собой общаться? — Постойте, ваше величество, — прервал его Беренгар, нахмурившись, — если Энрике и вёл себя дерзко или неправильно, так это не со зла, а из-за своей болезни ума… Простите его! — Беренгар, — Рамиро повернулся к своему первому советнику, и хоть вид того был очень измождённый болезнью, король сейчас не собирался скрывать своё неудовольствие происходящим и уберегать чужие чувства от разящего железа, в которое превратился его язык. — Давай договоримся: у меня нет возможности всем рассказывать, что бургундский граф на самом деле — убогий калека, ничего не соображающий. Я представил его в Эске, когда мы в первый раз сюда приехали, как моего вассала и рыцаря, равного другим рыцарям. Он был рядом со мной в церкви, он принимал святую облатку следом за мной. И если Энрике, — король повернулся к бургундцу. Тот уже не стоял с дурашливым видом, а наоборот, весь напрягся, скрестил руки на груди и внимательно следил за словами короля, будто пришедший в полное сознание. — Если ты, Беренгар, считаешь, что твой подопечный слаб и болен, то давай запрём его в монастыре и пусть Господь о нём позаботится. Или запри его в любом другом месте, но не вози с собой, не делай из него воина! — Мой сеньор, — внезапно и решительно заговорил Энрике, совсем по-иному, так, будто вернулись они, откуда начинали — к раскрытому провалу окна в Водяной башне. — Я всё понимаю, не нужно беспокоить Рена. Назначьте мне наказание за проявленную дерзость такое, какое пожелаете. Будем считать, что вы меня тоже излечили. Мой разум здоров, но я иногда забываюсь, когда сильно взволнован. Тогда мои мысли ещё путаются.