Король-монах

— Энрике, это правда? — с некоторой надеждой и недоверием в голосе спросил Беренгар. Бургундец стыдливо опустил голову, внимательно изучая узор на половицах, и не ответил. Рамиро решил взять развитие этих объяснений между собой в свои руки, тем более — пришедшее в здоровье тело теперь требовало вовсе не духовной пищи: едва прикоснувшийся к блюдам во время торжества король ничего не ел со вчерашнего дня и чувствовал сильный голод. — С Божьей помощью, — торопливо произнёс Рамиро, — раз уж Энрике такое говорит, то будем считать его слова правдивыми. Однако у меня найдётся к нему немало поручений. Не стой у меня за спиной, обойди лежанку, — он наблюдал как бургундец медленно прокрался и встал напротив, всё так же смиренно опустив голову. — Сначала ты пойдёшь в сад этого дома и разыщешь закрытый ставнями балкон, под которым стоят клетки с птицами. Там осмотришься, и если обнаружишь какую вещь, случайно упавшую вниз, то заберёшь с собой и спрячешь. Энрике метнул озорной взгляд из-под ресниц в сторону Беренгара. Первый советник чуть-слышно хмыкнул, понимающе, и расплылся в улыбке. Рамиро сделал вид, что не заметил и продолжил: — Затем пойдёшь на кухню и распорядишься, чтобы слуги принесли нам кушанья и вино, а заодно позвали лекаря, поскольку наш раненый рыцарь пришел в сознание. Потом выйдешь спросишь, где тебе разыскать рыцаря по имени Педро де Айбар. Он может быть в странноприимном доме или ещё где-нибудь. Найдёшь. Скажешь ему, что король Арракона приказал публично наказать тебя за проявленное неуважение, но не слишком усердствовать: рука у Педро тяжелая, а лекарь нам сейчас нужен для Беренгара. И только после этого вернёшься. Понятно? — Да, мой сеньор, — печально произнёс Энрике, — я сделаю всё в точности, — он вновь посмотрел на Беренгара в поисках поддержки, но первый советник хранил молчание, не желая противиться воли короля. Когда дверь за Энрике затворилась, в комнате воцарилась тишина. Никто не захотел начать разговор первым. Беренгар прикрыл веки и, казалось, опять погрузился в сон. Рамиро встал с места и прошелся, измеряя шагами расстояние от одной стены до другой, потягиваясь, чтобы расправить уставшее тело. Вскоре появились слуги, внесли длинный и низкий деревянный стол, покрыли его белой скатертью с узорной каймой, расставили согретые блюда: порубленные на куски и запеченные куски птицы с овощами и густую мясную похлёбку. Вслед за ними зашел лекарь, и пока он осматривал состояние раны, служанки кормили Беренгара из ложки, осторожно вливая в него суп, а Рамиро пододвинул табурет ближе к столу и с жадностью запихивал в себя куски мяса, запивая вином. Пока слуги убирали остатки королевской трапезы, от Арналя Мира пришел посланник и вежливо осведомился о планах короля Арракона. — Мы вернёмся в Таэру, — ответил Рамиро, — как только лекарь скажет, что раненого можно безбоязненно перевозить. Лекарь заявил, что трёх дней будет достаточно, потом Беренгара можно положить в крытый возок и не бояться, что раны откроются. Наконец, когда слуги оставили их опять наедине, а в животе Рамиро благодарственно заурчало, он решил, что наступило время для откровенного разговора с Беренгаром: — Я хочу знать больше о вашем знакомстве с Энрике. Как так получилось, что он был пленником моего брата, а потом вы стали любовниками? Де Гута уверял меня, что бургундец был всегда именно с Альфонсо и из-за этого за ними всегда тянулась дурная слава. Беренгар тяжело вздохнул перед тем, как разрешить своим устам произнести откровенные слова: — Я предчувствовал, что рано или поздно вы об этом спросите, мой король. Но уверены ли вы, что это знание будет легче переносить, чем незнание? Не затмит ли оно то уважение, которое вы испытываете к своему брату, как к славному воину, совершившему множество побед? — В моём любопытстве нет праздности, — Рамиро придвинул табурет ближе и склонился над своим первым советником. — Если я хочу ввести Энрике в свой ближний круг совета и разделить с ним мои тайны, то я должен знать о нём всё. Ему слишком удобно изображать убогого, и слишком легко исцелиться, но эти перемены для вас двоих. Я же не хочу постоянно думать, что пригрел опасную змею рядом с собой. Мне нужна его верность. Как и тебе, — назидательно закончил король. — Тогда, — Беренгар сглотнул тяжелый комок, прокатившийся по его шее вдоль кадыка, — слушайте. Альфонсо нравились мужчины, не сильные воины, а юные конюхи, оруженосцы, проститутки в городах на Святой земле. Он был разборчив, боялся гнева Господа, не хотел получить дурную болезнь. Сдерживал себя насколько мог. Пытался увлечься одним, но его жестокость в обращении становилась невыносимой для свободного человека. А Альфонсо так было нужно — выпустив из себя демонов, становился добрым христианином. Он вёз с собой пленника из похода, но тот помер по дороге от лихорадки. Затем здесь захватил одного мавра, но тот сбежал, чем сильно расстроил. Когда же по его приказу похитили Энрике из Бургундии, то вначале и не помышлял, что будет относиться к нему не как к заложнику. Когда же увидел… — Беренгар замолчал, переводя дух. Первый советник был еще слаб, чтобы настолько долго говорить, не прерываясь. Рамиро поспешил подать ему кубок с отваром, оставленным лекарем, и освежить горло. — Вначале Альфонсо уговаривал, обращался хорошо и сильной волей сдерживал демонов, которые его терзали. Но потом Энрике попытался сбежать в первый раз. Как тот мавр. Разум Альфонсо помутился. Он держал своего пленника в железной клетке, подвергал насилию, вот тогда бургундец умом и тронулся. Мне было жалко на него смотреть, и как-то раз я впервые прикоснулся к нему, погладил по голове, потом начал утешать всякий раз, старался подкомить — Энрике был совсем плох. Он несколько раз пытался бежать или покончить с собой. Однажды Альфонсо решил, что юноша окончательно свихнулся, позвал меня. Я мог ослушаться. Альфонсо сказал, раз я такой добросердечный, то или сам возьму Энрике и буду о нём заботиться или он его окончательно запрёт в клетке, — Беренгар вновь потянулся за отваром. Было заметно, что ранение доставляет ему боль. Первый советник тяжело дышал, покрывался испариной, да и откровенные слова были для его сердца слишком тяжелыми и суровыми: — Понимаете, мой сеньор, у меня был выбор не совершать греха или позволить вашему брату окончательно превратиться в чудовище. Когда я обнял Энрике, на нём не было живого места, он был словно зверёк, дрожал. Я не хотел причинять ему боли или страданий, и моя плоть не была крепка, как если бы я возжелал женщину. Я гладил его, просил о прощении за всё, и почувствовал, что Энрике ухватил мою ладонь и поднёс к своим губам. Это придало мне сил. Я исполнил пожелание короля, и Альфонсо приказал, чтобы я теперь полностью заботился о пленнике. Так и начался наш союз. Это вовсе не означало, что Альфонсо больше не вспоминал и не звал Энрике на свое ложе, но тот каждый раз возвращался ко мне, стал спокойнее принимать своё положение. Увереннее. Я полюбил его, как друга, брата. Да, мы оба получаем удовольствие от того, что называется грехом в глазах других. И я не ищу счастья в ином, чем у меня уже есть.