Король-монах

На входе в странноприимный дом Рамиро почти столкнулся с рыцарем, которого видел среди сотоварищей Беренгара. Тот радостно бросился к нему, не скрывая нетерпения: — Мой король, я хотел уже идти к вам! Я Перегрин из Памплы, меня Беренгар оставил за старшего над рыцарями, — он понизил голос и, не давая королю времени даже кивнуть в ответ, сказал: — мы привезли два тяжелых сундука, всё, что собрали в Кастилло и Пампле. Их охраняют мои доверенные люди. Что мне делать? Беренгар не сказал большего. Рамиро сразу понял, о чём шла речь — о монетах. Пока он был в Беарне, их золото хранилось у Педро де Айбар. Его было немного, предполагалось, что основную часть они заберут из дома наместника Мира, когда отправятся обратно в Таэру, а остатки данного в путешествие сейчас были распределены по кошелям самого Рамиро и де Айбара. — Продолжайте охранять. Мы увезём их в Таэру. Если опасаетесь, то сегодня ближе к вечеру мы переместим сундуки в монастырь святого Томаззо. Где Беренгар? — С Энрике наверху, — Перегрин задрал голову показывая путь по лестнице. — Мне неспокойно, я уже стучал, но никто не открывает. Они поднялись на второй этаж. Перегрин показал на нужную дверь. Педро еще раз настойчиво постучал, а потом, вслушиваясь, приложил ухо к толстой деревянной доске. — Дверь ломать не дам! — перед ними возникла полная женщина в мокром переднике с тряпкой в руках. — Это безобразие! Стоило моему мужу уехать всего на два дня, как эти постояльцы только и норовят: то девку к себе блудливую затащить, то кувшины с вином в комнаты припереть. — Эй, открывайте! Кому сказала! — она забарабанила в дверь кулаком, не выпуская тряпки. — Вы там что — померли? — Прекрати вопить, женщина! — оборвал её Педро де Айбар. — Еще беды накличешь! — он со значением посмотрел на Рамиро, ожидая решения короля. В коридоре уже начали собираться постояльцы и другие рыцари, привлечённые шумом. — Пропустите! — раздался крик снизу лестницы. — Дайте лекарю пройти! Молодого черноволосого человека в странной шапочке вежливо попустили. За ним пробирался второй рыцарь, что отправился с ними из дома Мира, раскрасневшийся, с трудом переводящий дыхание. — Мануэль, — представился лекарь, поклонившись королю, но его перебил сопровождающий: — Мой король, дона Эстебана не было дома, он куда-то уехал, пришлось позвать другого. Еле уговорил! — Понимаю, — глубокомысленно ответил Рамиро, с интересом разглядывая незнакомца. — Божественное излечение опять будет исходить от меня, — он глубоко вздохнул. То, что Беренгар и Энрике сидят запертые в комнате и не желают открывать, его очень беспокоило. А вдруг хозяйка гостиницы окажется права и за дверью их ожидает два холодных тела? Рамиро попытался подавить в себе страх. — Ломайте! Дверной засов жалобно всхлипнул, надломился и вывернул из стены одну из удерживающих петель. Толпа, до этого затаившая дыхание, радостно всколыхнулась и подалась вперёд. — Стойте! — Рамиро пришлось загородить своим телом проход. — Только Педро, Перегрин и лекарь… — А я? — вдруг визгливо воскликнула хозяйка постоялого двора. — Это мой дом! Вдруг там чего разбили или непотребство какое? Рамиро вынул из своего кошеля золотой денарий и с силой припечатал его к быстро и вовремя подставленной ладони: — Успокой своих постояльцев, женщина, тут не на что глазеть! — ярость, холодная и пустая, спокойная до недвижимости болотной воды, заполняла грудь Рамиро. И прежде всего, он ненавидел себя и собственные плотские устремления, позволившие страстям преобладать над разумом. Он слишком сильно и тщеславно возрадовался своей победе в Альмудеваре, что перестал видеть вокруг устремления людей, чьими руками она была одержана. И перед ними было стыдно. Перед рыцарями, что были в походе на Кастилло и не все вернулись живыми и здоровыми, что привезли известие об успехах в Пампле, что умножили сейчас его королевскую казну богатой добычей, что искренне поддерживали короля Арракона. Педро, Перегрин и лекарь уже зашли внутрь, а Рамиро еще продолжал стоять, наблюдая, как расходятся постояльцы, и не решаясь войти. Ставни в комнате были полуоткрыты и достаточно яркий дневной свет заливал пространство изнутри, выхватывая узкой солнечной полосой разбитый кувшин на полу у кровати. Обнаженный Беренгар неподвижно лежал на ней, раскинув руки, и лекарь уже хлопотал над его раной, а Педро и Перегрин переносили поближе низкий стол, чтобы тот разложил на нём принесённые с собой инструменты. — Мне нужно много тёплой воды, — попросил Мануэль, и Перегрин тут же кинулся прочь из комнаты, гибко обходя короля, застывшего на пороге, чтобы не задеть. Однако глаза Рамиро, очертив линию от разбитого кувшина до находящегося в беспамятстве Беренгара, устремились и застыли на Энрике. Бургундец сидел с противоположной стороны кровати, опустив голову и представляя взору лишь свою обнаженную спину, на которой немилосердная рука Педро оставила багровые зарубки, теперь вздувшиеся, пылающие огнём и болью. Как же трудно преодолеть себя! Протянуть непослушные пальцы и прикоснуться к чужому обнаженному телу. Не почувствовать стыд за греховность вторжения. Пережить боль в сознании, что сам заставил это тело страдать. Ощутить гладкость кожи и резкий край опухшей раны, понять, что под твоей ладонью — нечто удивительное, тёплое и живое. Поймать ответную волну покалывания и дрожи, которой откликается каждая задетая мышца. Но этого мало… пока в твоих руках всего лишь — чужая вещь, как бархатистая ткань, тонкорунный плащ, пойманный луч солнца. Господь призывает возлюбить, не страстями, а сердцем, но каким способом? Через жалость, покаяние, сочувствие? Рамиро мысленно перебрал в своей душе множество причин, продолжая осторожно поглаживать распалённую горячкой спину бургундца, стараясь не вызвать большей боли, чем уже причинил. Энрике чувствовал его присутствие, тяжело задышал, одеревенел, сжимая еще крепче кулаки, упрямо сдерживая стоны, прорывавшиеся глубоко в горле. Но головы не поднял. Рамиро сел рядом с ним, опаляясь жаром болезни, приобнял одной рукой за плечо, а другую приложил к щеке Энрике, заставляя посмотреть себе в глаза, пусть даже и влажным горячечным взглядом, пребывающим где-то на грани безумия. — Прости меня, — из его сердца вырвалась мольба, — клянусь Господом, я больше никогда так не поступлю! Не уподоблюсь жестокосердному Альфонсо. Не буду с тобой таким как он! Да, я призвал всех забыть о том, какими злыми демонами он был опьянён. И сам забыл. Прости меня! Он потянулся к Энрике, обнимая за шею, крепко соприкоснувшись с его мокрым от выступившего пота лбом, прикрыл глаза, лишь вслушиваясь в быстрое биение своего сердца и спешивший за ним стук другого сердца. Внезапно Энрике обнял его, делясь своей болью и огнём, уткнулся носом в плечо, застонал, перестав сдерживаться: — Я ухаживал за ним, пока не закончилась вода, — бургундец еле шептал, стараясь донести свою мысль через всхлипы. — А потом у меня не было сил даже встать. Всё кружится… — Знаю, знаю, — старался успокоить его Рамиро, — лекарь здесь. Я здесь. Ты же веришь, что мои объятия способны исцелять? — Не знаю, — честно признался Энрике, — у Альфонсо это плохо получалось. Видно, не было желания… обратиться к Господу… или тот не слышал… — А меня услышит! Обещаю! — без тени сомнения ответил Рамиро. — Рен жив? Рамиро заставил себя повернуть голову: лекарь уже иссёк загноившуюся рану и делал какие-то примочки, чтобы её очистить. — Конечно! — король услышал, как Энрике облегченно вздохнул в его объятиях и расслабился, продолжая сжимать пальцы на спине, хоть с каждым мгновением и устремлялся сознанием куда-то далеко. — Я прощу, — из последних сил прошептал бургундец, — если Рен будет жить. А без него — мне лучше умереть. Заметив, что Энрике обмякает в объятиях короля, Перегрин, наблюдавший до этого за работой лекаря, поспешил помочь уложить бургундца ничком на кровать: — Его тоже нужно будет раздеть для осмотра лекарем? — памплонец вопросительно уставился на короля. Энрике по пояс был полностью одет: и в брэ, и в шоссы, и башмаки на нём были зашнурованы. Обнажить христианина перед иноверцем было задачей не из лёгких: с какой стороны ни посмотреть.