Бесконечное путешествие

Часть 1. Просыпаясь во сне.

Часть 2. Люди мира иного.

«Есть люди, и каждый из них отличается от другого. И как один из этих людей, ты смотришь на этот мир своими собственными глазами» (с) Субару Сумэраги, Токио - Вавилон.

Но - нет. В себя я пришла через некоторое время: уже чистая, обмытая, на кровати и в обществе нескольких людей, разом дрогнувших при моем пробуждении. Ощущения были не из лучших, но не хуже, чем изначально, так что я решила, что меня напичкали обезболивающим и ещё чем-то сродне успокоительного. Сонно сморгнув подступившие слезы, я откинулась на подушку повыше и обратила внимание на всех стоящих в палате. Первой в глаза бросилась испуганная, смущенная девчонка молодого возраста, лишь недавно пересекшая черту «подросток». Темно-зеленые, как ил, волосы, густой копной челки уложенные налево, а сзади перехваченные в низкий хвост, более светлые глаза, блестящие от волнения, миловидное, истинно «анимешное», лицо с вздернутым, тонким носиком и розовыми, изящно выгнутыми губами. И не выглядела она неестественной, надуманно окрашенной или воспользовавшейся косметикой - вся её внешность дышала истиной, не искажалась даже под налетом сильным эмоций. Зеленые волосы, чернильные ресницы, причудливо изогнутый разрез широких глаз и вытянутая белая шейка. Идеально симметричное лицо, отсутствие прыщей и цвет губ. Ничего не казалось намакияженным. Она была такой рождена - и меня это сбивало с толку. В моём мире таких людей не было. Вторым, на кого я обратила внимание, оказался пожилой мужчина, стоящий ко мне ближе остальных. Низкий, седой и с залысинами на макушке, он необычайно цепко, пусть и удивленно, следил за моими действиями. У него лицо, единственное обозначение к которому - «сухое»: со впавшими щеками, высокими скулами и острым подбородком, с глубоко посаженными глазами и широкой линией бровей. И цвет глаз странно-серого цвета, искрящегося на свету, слишком яркого для моей реальности. Он стоит ровно, спина, как палка, и в выражении лица что-то странное: удивленное, настороженное, опасливое, но вместе с тем расчетливое и ненапрягающее; он напоминал крысу, в хорошем и плохом смысле одновременно. Слабый морально, но с сильной материальной хваткой, лебезящий, но готовый во всем искать выгоду. Интересно, и что такой человек забыл в больнице? Он же врач, явно врач: плотный халат с идентификатором на груди («Др. Гоанк»), лекарственная сумка, висящая на поясе, и амбулаторная карта, не могущая попасть в руки «посторонним». Последним, на кого я обратила внимание в бреду мыслей, оказалась женщиной средних лет. Загорелая кожа, высокий - выше, нежели все присутствующие в комнате - рост, нежно-бирюзовый каскад волос, сальными прядями сцепленными в косу, и потухший, потерянный взгляд. Она бегала глазами, мялась на месте и не позволяла себе на меня смотреть, лишь мимолетно оглядываясь через плечо, как если бы опасалась, что я на неё нападу. И именно она стала тем, что вывело меня, шаткую, как маятник, из равновесия. Потому что была копией Шарлотты Скалигер, матери девочки из моего «сна». А сна ли? Я не понимала, ничего не понимала. Вдох застрял где-то в трахее, легкие сжались, а перед глазами потемнело - преддверие панической атаки было столь же неожиданно, как видимый мной персонаж из сна. И это был не страх, далеко не страх - в самом-то деле, чего мне бояться? Я ... не понимала. Как оказалась в теле девочки - ооо, теперь в этом сомневаться не приходилось -, почему именно в её теле, являлось ли это вообще реальностью и не было ли бредом воспаленного сознания, связано ли это со снами и были ли она предвестником «беды», сижу ли я в реальности в больнице или нахожусь в коме, была ли боль, ощущаемая мной, настоящей или очередным плодом воображения, игрой света на струнах? Умерла ли я? Я ничего не знала. И это заставило меня вновь дернуться, вцепиться в простыню гибкими пальцами - очередное доказательство нереальности - и вновь стать собой - спокойной, инфантильной, бегущей вслед за течением водой. Безвольной и глубокой. - Кто вы? - английский всегда давался мне хорошо, он был гораздо легче того же русского, пусть и подводных камней в нем было больше. И меня совершенно не прельщало чирикать на странной смеси множества привычных мне языков, в которые обратились слова, стоило им слететь с губ. Я формировала предложение на русском - вообще-то, попыталась на английском, но это не дало результата - а вышла странная смесь японского, английского и обыкновенной латыни, взвизгнувшая в ушах «птичьим» пением. Приятный на слух язык, но отвратный мне. Не мой язык. - Не волнуйся, ты в больнице! Я медицинская сестра София, а тот вредный старик - твой лечащий врач, Кирст Гоанк, - девушка, чей внешний вид выбил меня из колеи, приветливо улыбнулась, взмахнула руками экспрессивно и подскочила быстрым шагом к моей кровати, опуская на оную. У неё выразительное лицо, моментально передающее оттенки эмоции и чистый, звонкий голос, взлетающий до потолка. Я понимаю её легко, будто всю жизнь только и слушала, что это странное наречие, столь далекое от привычного мне русского. Она наклоняется над койкой, почти ложится мне в ноги и глаза её - глубоководные мшистые камни - сияют интересом. - Мы уж думали, ты не очнешься. Почти две недели ты лежала в горячке, а уж нестабильное состояние, с которым тебя привезли... - Мисс Пристон! - обрывая девушку на середине предложения, в её речь врывается грузный, как камень, голос старика, отчего она взвизгнула и поспешила отпрыгнуть от моей койки. После он разворачивается к Шарлотте, которую я никогда не перепутаю ни с кем другим, и просит её удалиться, чтобы он мог меня осмотреть. А потом разворачивается ко мне: - Ну чтож... Помнишь, как тебя зовут? Удивленная, я склоняю голову к плечу. Замешательство теплым угольком интереса вспыхивает во мне. Разве это обычная процедура? - Конечно, - я даже киваю в такт своим словам. И позволяю удивлению выскользнуть наружу: - А почему вы спрашиваете? - Последние два дня ты попеременно приходила в сознание, но никого не узнавала и бормотала нечто неопознаваемое. Мы даже начали думать, что ты съехала с резьбы... - Мисс Пристон! - опять прикрикнул на разошедшуюся девушку доктор. Он, кажется, был стажеркой - ну, или кем она была - абсолютно недоволен, но не мог действовать иначе, нежели грозным ревом. С интересом я следила, как он осторожно старается не касаться никого в этой комнате. - Ариана Скалигер, если вы все еще сомневаетесь в моей памяти. Мне одиннадцать лет и недавно я закончила школу, - прерываю я их, недовольная спором. Шум всегда меня бесил, споры приводили в сладострастное ожидание драки, но сейчас - пока голова раскалывается от чужой боли, а конечности ломит - мне было не до всего этого. Фыркнув в недовольстве, я откинула одеяло, изучая то, отчего медицинские сотрудники старались меня отвлечь. Шрамы от ожогов затянулись, изрыхлились вспученными язвами и вились по телу ядовитыми красными змеями. Незажившие, лопающиеся при малейшем движении, непроходящие, они выглядели уродливо, как расползающаяся на клочки кожа, как разлагающееся умертвие. Шрамы были отражением силы настолько же, насколько и боли. Я знала это слишком хорошо, чтобы забыть. - Верно, Ариана! Удивительно даже, что ты помнишь, твоя голова была сильно повреждена при падении. Но это отлично! - вскидывая кулаки в победном жесте, София улыбается изящными губами и взгляд её - сверкающие радостью вселенные. Как же от неё воротит. Слабовольная, я выдавливаю из себя ответную улыбку - получается что-то среднее между брезгливостью и неврозом. Надеюсь, это спишут на моё слабое состояние. - Ну, то есть, отлично, что ты помнишь, а не твои травмы. Не то, что я хотела сказать... - А теперь о делах, - хмурится доктор и подходит к койке ближе: - Раздевайся, мне нужно осмотреть тебя. Не сможешь сама, попроси мисс Пристон тебе помочь. Девчонка визжит что-то о приличиях, о том, что с девочками так нельзя и: «где же ваше воспитание, доктор?», но я привычно оголяюсь. Господи, я почти всю жизнь провела в больнице, смущение от раздевания давно не овладевало мной. Впрочем, и раздеться сама я смогла только наполовину - туника повисла на шее и слабые руки едва ли могли протянуть её выше. Пришлось всё же просить помощи нервирующей меня стажерки. Осмотр проходит штатно, в привычном для меня темпе и я легко отрешаюсь, жду окончания процедуры. Вскоре доктор отстает от меня и я спешу одеться - холодно мне нещадно. И с улыбкой я отмечаю, что это та редкая сохранившаяся черта меня. - Отклонений нет, выздоровление идет ударными темпами и, думаю, вскоре ты сможешь выписаться, - собирая приборы, Гоанк отчитывается передо мной, а София - надеюсь, я правильно запомнила ее имя? - вписывает нечто мне в карту, потрясая планшетом и возмущаясь над чем-то, ведомым лишь ей. Кажется, в её речи скользит «...сложно назвать их родителями», но я не могу утверждать подобного, меня всё ещё штормит. На мгновения замерев перед входом и, будто бы в нерешительности, окинув меня на последок взглядом, доктор с помощницей исчезли за дверью. С коридора дыхнуло гомоном голосов и медикаментами. Удрученная, я откидываюсь на подушках назад. Черт возьми, неужели я и правда могла переместиться в иной мир? Тот мир, который считала фантазией японских разработчиков. Тот мир, что родился в моём воспаленном мозгу на основе оригинала. Я серьезно должна принять это вот так просто? Мимолетный взгляд касается сизых вен, набухших на руках. Язык скользит по высохшей губе. Если так подумать, прошлая подобная ситуация закончилась разодранными запястьями и домашним арестом. Черт, снова проходить учет у меня нет никакого желания. Но на миг - сладкий, волнующий, отдавшийся в теле ускоренным сердцебиением и улыбкой - решение кажется правильным. В конце концов, что ещё можно было ожидать от слабой меня? Запястья становятся притягательнее, язык ощущается сухой наждачкой, зубы режет воображаемой пилочкой. Я могла сделать это. Снова.