Глава 1. Просыпаясь во сне.
Часть 3. Искусство материнства.
«Материнская любовь - самый общераспространенный и самый общепонятный пример продуктивной любви; сама её сущность - забота и
от-вет-ствен-ность.»
Эрих Фрамм
В миг, когда я принимаю решение, от которого зависит моя Судьба - в которую я не верю, но которая раз за разом подкидывает мне свиней -, дверь в палату с грохотом открывается, вспугивая как меня, так и стоящую по ту сторону Шарлотту. Сердце подскакивает в горле, а затем мгновенно успокаивается, поселяя у меня в душе чувство, кое я чувствовала так редко.
Женщина ещё бледнее, чем я видела её давеча. Её мелко трясет, как от мороза. Пальцы, неухоженные узловатые пауки, нервно переплетаются, мнут подол солнечного платья. В страхе, боязни быть отвергнутой она мнет губы, желтоватые нечищеные зубы посекундно показываются из-под языка.
Грязная и жалкая, сбитая с толку и пнутая жизнью, она сама - олицетворение «изнеможения».
Я
улыбаюсь этой женщине.
- Адна, моя милая Адна, - Шарлотта скупо всхлипывает, растратила, кажется, все слезы уже, дрожащими руками прикрывает рот и глядит на меня, больную, с ужасом. - Мне жаль, так жаль! Я обещала, клялась тебя защищать, тебя, мою возлюбленную семью, моё любимое дитя. Я так сильно хотела любить тебя! Прости, прости меня, малышка!
Дерганным движением она пытается меня обнять: подскакивает ближе к кровати, отнимает руки ото рта и тянется ко мне, почти касается волос; но так и тормозит, держит руку непозволительно долго протянутой, прежде чем бессильно опустить её вдоль тела. Шарлотта ожидала ответного движения, отклика в моем сердце. Не дождалась. От слез у неё быстро опухают глаза.
Адна, мне так жаль.
Ад-на, теперь это твоё имя, милая малышка.
Я хочу заставлять тебя улыбаться, моя Адна.
Воспоминания - блеклая картинка, зашумованный звук - проносятся в моей голове слишком быстро, чтобы сходу понять одну вещь.
Я не одна.
Ариана всё ещё здесь, в моей голове, в воспоминаниях. В моем сне. Она щетинится белыми клычками, ногтями впивается в кожу, нависает иллюзорной копией над плечом, но не может перехватить контроль - в глазах, пустых и отчаявшихся, совершенно растерялось желание жить.
Она - не я. Какой бы я не была ей, она мной
не была.
У неё не было слабого от природы тела, не было «девочка-мне-жаль-тебе-осталось-не-больше-года» из раза в раз, не было зависти при виде ребят, гоняющих мяч на поле, занимающихся спортом.
Она жила - теперь нет. Отчаянье меняет людей.
Я была пуста - но не сейчас. Людей меняет и надежда.
И я не собиралась уступать.
От этого понимания, чуждого мне и одновременно столь родного, желание сражаться,
не уступать разгорается ярче. И настоящая Ариана не выдерживает, сдается под этим напором. Уступает, растворяясь оставляя мне воспоминание-отклик о
клыке. Маленькая побрякушка, столь дорогая её сердцу, подарок, напоминание о минувшей дружбе с покемоном.
Я моргнула. Медленно, неосознанно, заторможенно.
Покемон?
Это, на минуточку не было тем, над чем мне приходилось задумываться.
То есть, конечно, в некотором роде я понимала, что оказалась в теле девочки-из-сна, но в её жизни, видимой мной, было столь мало этих самых «покемонов», что сейчас я растерялась. Это что же, это действительно мир тех восхитительных игр и глупого аниме? В котором желания сбываются от сильной «хотелки», а десятилетние дети, выигрывающие чемпионаты - не шутка? Где люди - идеалисты, а само Сущее отзывается на мольбы?
Ловить когнитивный диссонанс меня уже порядком задолбало.
С ворчанием откидываясь на подушку, я впиваюсь взглядом в потолок. Чистенький, отшлифованный. Он привлекал куда больше желания пялиться, нежели шуганувшаяся моего действия Шарлотта. Боже правый, неужели действительно думает, что я её цапну?
- Что хотела-то? - я спрашиваю её хриплым, гудящим голосом. Спрашиваю отчужденно, недружелюбно - не время мне церемониться, расшаркиваться в попытках наладить отношения, строить из себя Ариану. Не сейчас.
Шарлотта вздрагивает ещё раз, как же задолбала. Смотрит на меня взглядом олененка, того самого, про которого говорят «невинно обиженный». Она вновь всхлипывает - на этот раз насухо, срываясь на кашель. И открывает рот.
- Я пришла попросить прощения. И увидеть тебя. В последний раз, - она говорит скупо, рубленными фразами. Дотрагивается кончиками пальцев до губ. Нервничает.
До меня не сразу доходят её тихие слова - то ли из-за шепота, то ли в силу моего отрицания. То есть, как это? Меня же не собираются усыпить, нет же!?
- Мы с Эваном разводимся, нам нужно время до судебного процесса. Собрать бумаги, ещё и этот
поджпожар, нужно время для обращения к юристам, в пожарную охрану и ещё несколько департаментов. Нужно забрать страховую сумму за дом, за причиненный ущерб и ещё много всего. Тебе придется пожить не дома. Дома больше нет, - Шарлотта говорит быстро, как если бы её прорвало, будто она пытается собрать воедино всю информацию и вывалить её на меня, скинуть груз, который она долго копила. Женщина, блин, это не то, что хотела бы услышать твоя дочь! Теперь я понимаю Ариану чуть больше.
Но как быстро отлегло у меня от сердца, когда я поняла, что не меня будут устранять, а именно родители будут теми, кто выйдет из моей жизни. Интересно, меня отправят в местный интернат или к бабушке? А нет, стоп, она же умерла. Значит, остаются родственники со стороны матери, которых я никогда не видела, и Тодд Скалигер, отец отца этого тела. Насколько я помню, в моем мире было правило, что дети разводящихся могут жить у родственников, чтобы родители не могли повлиять на их независимое мнение с кем остаться.
Хотя, я могла и ошибаться. В конце концов, никогда не сталкивалась с подобным.
Ещё и её оговорка. Бесит. Но женщина приносит и правильные, хорошие вести.
«Дома больше нет» - смакую я фразу в голове и понимаю, что Шарлотта права, как никогда.
Дома. Больше. Нет.
- Так, где я буду жить? - впервые я улыбаюсь этой женщине тепло, голос звучит искренней. Я не могу не стать чуть более дружелюбной, когда узнаю, что буду отделена от общения с родителями Арианы. А вот Шарлотта от моей радости опешивает, хватает ртом воздух и вновь едва не плачет. Задета её гордость, материнская составляющая, задета.
- Сейчас - в больнице, - она отвечает чуть резче, чем хотела. Это видно по её расширившимся глазам, по поджатым губам и отведенному взгляду. Не тот тон, который она хотела выбрать, но которым начала. Увидела во мне Эвана, его отклик. Увидела и, обиженная, непроизвольно решила задеть. Банальная реакция. Я знаю это слишком хорошо.
- А после?
- Тодд. Тебя согласился приютить Тодд Скалигер. На некоторое время, пока он всё ещё здесь, на острове Ла. Насколько я помню, затем он собирался вернуться в свой родной город. И я не знаю, возьмет ли он тебя с собой, - Шарлотта хмурится, отводит взгляд и рассеяно ведет плечами в попытке унять дрожь. А ещё, её желчность прорывается даже сквозь заботу, обида льется, как из разбитого кувшина. Возможно, так оно и было - сложно остаться целостной, когда любимый мужчина изменяет, дом исчез, а родная дочь счастлива оказаться от тебя как можно дальше.
Я не обольщаюсь - знаю, что сыграть, действовать как Ариана не смогу. Не тот характер, не тот склад ума. Ариана предпочитала прятаться, я - выставлять на показ, радушно показывать и приукрашивать как обстоят дела. Захватывать сочувствие аудитории и, разливая слезы, выходить из воды сухой. Лишь однажды это не прокатывает. Но в каждом правиле бывают исключения. Эта девчонка была другой. Чуть слабее, мягкотелее, поддатливее. Чуть мягче, но душевнее.
- Ммм, отлично. Да, - разговор заглухает. Я узнала то, что интересовало меня на данный момент, Шарлотта высказалась. Мы не знали чем разбить гнетущую тишину.
Тодд Скалигер, на моей памяти, в воспоминаниях Арианы был человеком, что говорится, стальным. С холодным разумом, железной волей и колким взглядом. Таким, что, видя его на экране, ты не можешь не прочувствоваться его персонажем, не быть не завороженной его холодной красотой злодея. Забава была в том, что для меня он более не был «персонажем», в моих же нынешних воспоминаниях он жил, двигался, испытывал эмоции и шел своим путем, походя задевая и меня. Он становился человеком, ровно таким же, как и все вокруг.
И это бесило. Бесило, что я больше не могла сохнуть по персонажу, что теперь проблемы Арианы - мои, что её жизнь принадлежит мне.
- Не знаешь, где клык? - пытаясь отвлечься, в попытках унять злую дрожь, я обращаюсь к Шарлотте, что уже собирается уходить. Ей нечего более здесь делать - дочь расколота, информация передана, а она полна глубинного гнева.
- Клык? - от удивления - разлетевшиеся брови, на мгновение широко распахнувшиеся глаза, приоткрытые губы - голос её взлетает, руки стискивают сумку чуть сильнее. Она оборачивается ко мне, смотрит недоуменно. А я едва не смеюсь - вот кому точно не было дела до увлечений и побрякушек дочери.
- У меня был клык, украшение на цепочке.
- Не знаю ничего об «украшениях», но все вещи, что были при тебе в
тот день, должны лежать в тумбе.
У меня итак Я подумала, что тебе будет спокойнее, если ты сама решишь, что с ними делать.
«У меня итак много забот». Шарлотта едва это не сказала, едва вновь не разбила сердце своему ребенку. Она была великолепной мамой. Очень удобной для меня.
Выдохнув, я склонилась набок, присматриваясь к тумбочке. Достать до неё не вставая с койки было неудобно, но и двигаться особо не хотелось. По крайней мере, в присутствии Шарлотты. Посмотрю позже, время терпит.
Женщина ждет ещё несколько мгновений, прежде чем уйти. Может, надеется на то, что я её поблагодарю - смешно -, может на то, что я её остановлю, а возможно, что закричу что-то в духе: «Шутка! Мамочка, я тааак рада тебя видеть! Как твои дела? Где ты сейчас живешь, ой, а можно с тобой? А папа, папа придет? Я так хочу с вами!». Воображая себя этакой восторженной девочкой, я едва не смеюсь - опять. Боже, неужели присутствие Шарлотты меня столь веселит.
Или я просто накрутила себя столь сильно, что любая эмоция отдается в горле вспышками хохота.
Отлично от того, как здесь появилась, Шарлотта уходит тихо, едва-едва хлопая дверью. Ручка ещё дрожит, будто женщина по ту сторону передумала, словно хочет задержаться у меня подольше. Но нет, с тихим клацаньем язычок встает прямо. Я остаюсь одна.
Интересно, если я начну углубленно разбираться в подробностях, меня сразу упекут в диспансер или спишут на мою «травму» и отпустят с миром? С другой стороны, я уже могу быть в психушке, но даже не догадываться об этом. В конце концов людям не видятся другие миры после смерти. Хотя черт его знает, может и снятся, с трупов все равно ничего не спросишь.
Вообще, даже если я сейчас сплю и просто вижу сон или похищена инопланетянами и учавствую в чужих экспериментах, или нахожусь в коме, то ничего не могу с этим поделать. Если можно как-то решить ситуацию, то волноваться просто не от чего, если ситуацию никак не изменить, то волноваться бессмысленно. Поэтому я выдыхаю, забиваю на причины и утыкаюсь в подушку. Тихий визг проносится в комнате.
Я здесь, в мире, столь отличном от родного и чувствую себя почти-превосходно! Я могу дышать, горло не сжимают спазмы и мир, кажется, стал гораздо светлее. Четкий, волшебный, с существами, похожими на животных и столь же от них отличными! С весельем за каждым углом и трагедией - на следующем повороте! Покемоны, черт возьми!
- Ох!
Ноги выгнуло, голень свело и я поспешила перенести вес. Радостный вой превратился в скулеж. Глупая, глупая я, взялась болтать ногами, коим и так досталось не хило. Чтож, раз я слезла с кровати, то и к тумбе дойти будет полезно.
С кряхтением я присаживаюсь на колени и вываливаю из последнего достижения науки - тумба с раздвижной дверью, уходящей на боковые стенки - все вещи, что там есть. Клоки одежды, часть обуви, вполне целая, но безрукавая футболка, новенькие полотенца, пахнущие исключительно стерильностью и простенький комплект рыльно-моющих средств. По которым я поняла, что могу читать местный язык. Написанный английскими буквами, но, блин, какой-то чертовщиной. Есть у меня подозрение, что это транскрипция японских слов. Но наплевать, могу интуитивно понимать и ладно. И да, клык тоже был здесь.
Чуть оплавленный, с почерневшим боком и сколотым основанием. Металлический держатель спекся, превратившись в не отрываемую массу-каплю на вершине.
Часть меня, тяжело оседающая в голове туманом, встрепенулась. Подняла несуществующую голову, дернула кошачьими ушами, фыркнула и, успокоившись, ушла. Не наружу, наоборот. Засела глубже, прокралась в душу, разлетелась тяжелыми каплями и заснула. То была Ариана - настоящая, не умершая, но и не живая. Сейчас, куда более умиротворенная, чем когда-либо. И я знала, что ни в ближайшее время, ни после она меня не побеспокоит. Может, решит вернуться, когда я угроблю и это тело, но сейчас ей не рады, даже в её собственном теле, и она сделала то, что и всегда - сбежала.
В этот раз сбегать собиралась не я. Я собиралась жить. И чуть более, чем на полную катушку, развлекаться.
А еще радоваться совершенно нелюбящим родителям и Тодду, которому, я уверена, будет на меня плевать. Буду делать, что хочу, и выжидать момента, когда смогу вернуться в строй тренеров покемонов.
Таким образом, время в больнице полетело для меня с высочайшей скоростью.
Потому что, мечтая, я забывала об окружающем мире.
