Ruber Pulvis

      "Этот мертвый город - самое что ни на есть живое и чувствительное место по сравнению с норами, в которых мы сидим", - говорили сталкеры, ссылаясь на легенды о сердце Зоны. Только для грубой души Шакала слова их были сродни пустому трепу. Слабо переливалась на свету оптика его людей, покрытая снаружи матовой пленкой. - Додики, - с насмешкой проговорил боец с биноклем, - девять штук. Сейчас мы их уделаем.       Напротив зарослей одичавшей изгороди, в которой прятался отряд орлов, мерно беседовали монолитовцы. Мало кому удавалось подслушать их разговоры. Обычно все сводилось к молитвам или восхвалению, но редко из обрывков фраз складывалось искреннее довольство собственной жизнью. Вера делала их счастливыми, ибо брала на себя все заботы и волнения, скручивала в бараний рог чувства и даже инстинкты. Спины их были ровными, потому что не от чего было скрываться, а взор - ясным, ведь совесть оставалась там, за гранью, неизменно чистой за слепым верованием. Это уже не люди - единый механизм, не достойный ни забвения, ни понимания. - Девять человек, товарищ полковник, - подсчитал Тарасов. Военные обошли детский сад, местную сковородку для мозгов, и группа фанатиков оказалась зажатой с двух сторон.       Ковальский передернул затвор. - Готовность семь секунд, - объявил он.       Через указанное время раздалось четыре приглушенных выстрела, и на асфальт упало четыре трупа. Монолитовцы ощетинились. - Братья! Освободим владения священного Монолита от неверных!       Полные ненависти и вражды с окружающим миром очереди прошили кусты наемников. - Вот лейтенант бес, - громко сказал один из солдат, - Завалить четверых, да еще и запутать...       По рации опасливо прозвучало короткое донесение стрелявшего. - У меня две новости. Первая: сорок четыре процента целей ликвидировано. Вторая: мы здесь не одни.       Доклад утонул в криках вышедших в полный рост монолитовцев. Над позицией Подорожного засвистели пули разного калибра. - Размолотим! - В кого они стреляют? - солдат выглянул из-за торчавшей из земли железки и сразу пал ничком. Под головой его растекалась кровавая лужа. - Несем потери! - Ковальский палил по открытой местности не глядя, выставив наверх только руки с оружием.       Пять армированных монолитовцев поперечной шеренгой двигались на наемников, но двое резко развернулись и пошли назад. Пули как бусины отскакивали от экзоскелетов. Шакал звякнул пустым магазином, выхватил нож и метнул его в противника. Лезвие попало аккурат между пластинками, и никто не мог видеть, как грозное выражение лица монолитовца под тяжелой каской сменилось на благоговейное. Он упал на колени, а затем на живот, насаживаясь на нож еще глубже. Правую руку главаря орлов обработали двое других фанатиков, полуразряженный ствол ее снова пустили в действие. Когда подавляющее большинство подмяло под себя остатки обитателей города, в полный рост вышли уже наемники. - Узнать, кто стрелял с другой стороны, - грозным голосом скомандовал Шакал.       Скат не менее эффектно вывел из строя еще двоих. Оставалось только обыскать трупы, обыскать и отступить. - Полковник, на нас идет группа неизвестных. - Сколько их? - военный вытерся рукавом. - Много. Значительное превышение наших...       Передача заглохла в новом приступе бойни. Наемники стреляли короткими очередями под ноги солдатам. Отстреливаясь от бедра, Скат отходил, медленно прижимался к детскому саду. Операция терпела бедственный провал. - Военные, - доложили Шакалу, - Ничтожно мало. - Не тратьте патроны. Загнать на территорию детского сада, пусть передохнут от пси-атаки.       С винтовками наперевес орлы отбили позиции военных и почти замкнули кольцо окружения. Отряд синхронно зажмурился, борясь с невидимым червем, вгрызавшемся в мозг. Автоматы держались одной рукой с опорой на ремни и палили куда попало: по стенам, окнам, заколоченным изнутри, едва ли не по друг другу. Лейтенант махнул рукой, показывая билет на выход - дыру в заборе. Такие часто прожигались аномалиями, однако проверять было некогда. Тарасов предпоследним выскользнул из горла, но дальнейших приказов не раздавалось. Он обернулся. Уже почти у выхода, бросив гром на землю, на коленях стоял Ковальский и отчаянно бился головой обо все, что видел. - Назад! - Тарасова с силой толкнули в сторону прачечной.       Темно-зеленая тень устремилась в дыру и выволокла за шиворот сопротивлявшегося полковника. Военный уперся локтем во что-то мягкое и с силой ударил державшего его человека. Тот скрутился, но не издал ни звука. Наемники смешливо наблюдали за отступающими военными. Скат создавал ощутимый контраст с вояками на блокпостах. Измученные, уставшие, лишенные снабжения, здесь, в Зоне, вызывали только желание прикончить. С другой стороны, они были лишены извращений, которыми награждает людей власть. Вспомнить хотя бы майора Халецкого и его шайку, обращавшихся со сталкерами, как с грязью. Впрочем, сейчас Скат сам был той самой грязью. Шакал сделал знак своим, и не торопясь пошел к мертвым телам.       Капитан стукнул берцем по двери так, что она открылась внутрь. В темноте сверкнул тусклый луч света. - Фиаско, - автомат приземлился на койку, и Тарасов понял, что поспешил с таким решением.       В углу в неестественной позе лежал без сознания Кириллов, рядом с ним хлопотали медик и сержант. На вопросительный взгляд капитана ему молча указали на душевую. - Оставаться снаружи, - скомандовал Тарасов подходившим и полез в подсумки. Руки его скрестились, держа фонарь и пистолет.       Меркулов поднялся и занял позицию прикрывающего. Ослепляющий свет упал на раковину и дал блик от грязного зеркала. Тело часового зацепилось головой за край раковины и повисло, не дотянув коленями до пола пару сантиметров, обдавая все вокруг мерзким железистым запахом. - Это еще что за хрень? - капитан поднял за волосы голову трупа. Часовой умер раньше, чем успел вытащить нож из собственного горла. - Рецидив, - тихо ответил Роговец, хлопая по щекам Кириллова, - Он был зомбирован фанатиками, но понял, что попал в окружение. Штурмана вот по тыкве огрел, до сих пор отойти не может.       Оружейник замычал, возвращаясь в чувства. Дверь еще раз грохнула о стену. Майор скрутил руки полковника за спиной и, страхуя за пояс, втолкнул его в убежище. - Свежее мясо, - пробурчал Ковальский, втягивая запах крови. - Еще один чокнутый? - медик оживился, - Как некстати. Тащите его наверх, чтобы не видел никого. У них фишка такая: кончать с собой, если народу много.       Отряд помог поднять выбившегося из сил командира по лестнице и разбрелся в унынии по углам. Припасов оставалось на два дня. - Гарик должен был оставить рюкзак в яме у северного входа, - бросил агент перед тем, как скрыться на втором этаже.       На его слова отреагировали недоверчиво. Громкая неудача вскружила солдатам головы.       Ковальского с силой приложили головой об стену и толкнули в комнату. Свет лампы легкомысленно вздрогнул на верхней полке эмалированного стеллажа, когда в него влетели два упиравшихся тела. Пистолеты шумно слетели на пол, и бойцы внизу забеспокоились. Раненый сержант собрался идти к лестнице, но капитан одернул его: опасно показывать силу загнанному в угол фанатику. Полковник сделал глубокий вдох и вывернулся из захвата майора. Бронированные подкладки делали его корпус невероятно широким и тяжелым, но ловкости не убавляли. - Лучше не трогай меня, чужак, - угрожающе прошипел он и медленно, по-змеиному потянулся к кобуре. - Чужак? Товарищ полковник, вам бы отдохнуть...       Майор с разбегу врезался Ковальскому в живот, повалил его на стоявшую в углу койку, а сам, пока было время, забрался сверху и надавил на быстро вздымавшуюся и опускавшуюся грудь коленями. Руки по спецназовской тактике были скручены и отправлены под поясницу. Агенту хотелось и плакать, и смеяться: под ним, рьяно сопротивляясь, лежало одновременно два человека: один привычный, мягкий, но требовательный, очаровывающий своей стойкостью и манерой движений, второй - незнакомец, дикий, безумный, жаждущий боли. Чему же верить? Ковальский откинул голову на оставленную вместо подушки плащ-палатку и оскалился. В недобрые блики его потемневших глаз невозможно было смотреть - там собрались на пир все черти Преисподней. Полковник шумно дышал через нос, безотрывно сверля взглядом лицо майора. Почти черные, обычно небрежно приглаженные волосы взмокли от пота и встали дыбом. - Веди себя хорошо, - Дегтярев уперся в койку локтем. Зашуршала ткань пятнистых штанов - агент достал неизвестный блистер и извлек из него две капсулы, - Это последняя надежда вправить тебе мозги на место.       Вид препарата перещелкнул рычажки в больной голове. Вена в уголке рта Ковальского набухла. Почувствовав прилив сил, он внезапно сделал рывок и наотмашь ударил майора по лицу. Почва ушла из-под ног одного и появилась под ногами другого. Меньше секунды понадобилось на то, чтобы в корне изменить положение. Уже в полете вниз майор забросил капсулы себе в рот, чтобы не повредить их.       От удара о дешевое деревянное покрытие ожидают, скорей, занозы, нежели плотной гематомы. Агент распластался на полу и закашлялся. Пачка капсул покоилась в левой руке. Все его тело ныло, будто на нем целую ночь перетаскивали кирпичи. Окончательно выпрямившись, полковник наступил каблуком на сжатую в кулак ладонь с блистером и стал вкручивать ее в пол. Пальцы разжались от невыносимой боли. Послышался треск оболочек препарата, наружу стала вытекать полупрозрачная оранжевая жидкость. Скоро таблетки были уничтожены, и во взгляде Ковальского что-то переменилось. Он машинально схватил Дегтярева за грудки, поднял и впечатал в стол, до ломоты прогибая его в спине. Когда военный наклонился, агент услышал глубокое гортанное рычание. Прямо как тогда, после выброса. Нутро выдало несвоевременный смешок, окончательно и бесповоротно отождествляя Ковальского со зверем.       От сильной тряски походная лампа опрокинулась и потухла. Майор зажмурился в ожидании очередного удара. Их силуэты застыли в потемках сумеречной Припяти. Ушибы на локтях, ребрах, плечах терзали изнуренные тела, но здесь, под вечерним одеянием воздуха, боль отступала на второй план, открывая путь чему-то новому. Удара не последовало. Ковальский безмолвно замер у самого уха Дегтярева, как это делает перед своей жертвой хищник. Времени оставалось мало: капсулы начинала разъедать слюна. Агент шипел, брыкался и крыл повернутого матами, но вскоре сам стал заложником собственной тактики обездвиживания. Наступила нервная разрядка. - Что дальше? Убьешь неверного и вздернешься на моих кишках? - прошептал Дегтярев куда-то в скулу осторожным задиристым тоном, перестав сопротивляться.       Оставался один план, от которого бежали мурашки по коже. - Веди себя хорошо, майор, - повторил Ковальский не своим голосом и вцепился железной хваткой в жилистую шею агента.       Вторая рука его выбила из легких остатки воздуха коротким нажатием на грудную клетку. Ни слова, ни глухой кашель не интересовали военного, и лишь когда глаза пленника налились кровью и стали закатываться, он ослабил хватку и потянул агента на себя, одновременно с этим вжимаясь пахом в его бедро. Выражение лица Дегтярева исполнилось стыдливым ужасом. "Он не должен соображать в таком состоянии," - мелькнула успокаивающая мысль. Агент дернулся - запястья были крепко сведены за спиной. Среди почитателей Монолита водилось немало сверхчувствительных медиумов, и жуть их культ наводил отчасти благодаря воплощению в реальность чужих страхов во время боя. Но не рановато ли военному паразитировать на чужих головах? - Мне плевать, что ты там себе навоображал, долбанный эмпат, только попро... - ему не дали договорить, вновь передавив дыхательные пути.       Свободной рукой Ковальский приподнял агента и сорвал на штанах несколько шлёвок, удерживавших ремень со стороны спины. Мышцы пресса инстинктивно сокращались в кислородном голодании. С малым усилием военный избавил их от слоя плотной, защищавшей от холода ткани, и скользнул выше, оглаживая живот.       Истязательство и разрушение порождают друг друга. Послушность майора постепенно ослабляла напор тронутого полковника на удержание его в неподвижности. Процедура удушения повторялась еще и еще, пока лицо Дегтярева не стало одного цвета с облезлым черепом двухмесячного висельника. Перед тем, как зажать его шею снова, Ковальский опускался совсем низко и грубо прихватывал кожу зубами, оставляя желтевшие по краям кровоподтеки. Миндалины в глотке опухли до такой степени, что невозможно было кричать. Только взор майора сохранял ясность, об острие которой разбивались всякие попытки ментального подчинения. Когда Ковальский в очередной раз разжал кисть, позволяя струе сырого, прохладного воздуха насытить трахеи, майор изловчился и высвободил руки. Стенка капсул стала критически тонкой. Военный смекнул, в чем дело, и попытался перехватить агента, но запнулся о расчетливо поставленную подножку. Майор оттолкнулся от стола и поравнялся с безумцем. - У меня нет времени с тобой церемониться, - он вцепился полковнику в голову и сбросил с плеча руку, что вскинулась в ответ, - Хочешь подмять меня? Пожалуйста.       Дегтярев зажмурился и примкнул к чужим губам, сильно надавил пальцами на впадины щек и проник в полуоткрытый рот, возвращая себе главенствующее положение. Пока полковник силился понять, что происходит, язык аккуратно оплел капсулы и толкнул их в щелку между челюстями. Майор почувствовал, как его сжали до треска в ребрах, а верхнюю губу прокусили далеко от края. Уже ставшая прозрачной оболочка препарата растворилась окончательно, и оба почувствовали отвратительный вкус активного геля. Ковальский отпрянул и отошел на пару шагов, не отрывая рук от лица. В темени не видно было раздавленных капсул с черной гравировкой "Chlordiazepoxydum" на боку. Сердце майора застряло в горле и стало биться медленнее. - Ёлки-палки, ну и дрянь, - агент плевался до тех пор, пока во рту не стало совсем сухо.       Едкое вещество крепко пристало к небу и корню языка, словно тысячи микроскопических червей-паразитов. В глазах заплясали мушки, и последним, что он увидел перед падением, был сползающий по стенке полковник с точно такими же ощущениями.