Вероятность самого невероятного(в процессе переписи)

Глава 1 Крик, застрявший в горле Тсунаёши во сне, вырвался душераздирающим воем, когда её выдернуло из кошмара. Сегодняшний сон, хоть и отличался от привычного, неизменно заканчивался тем же: пулей, тьмой, смертью. Проснуться с криком было для шестилетней девочки обыденностью — такой же, как получить наказание за то, что посмела нарушить ночную тишину дома. Тсунаёши с трудом поднялась, приняв сидячее положение. Её тонкие, побелевшие пальцы судорожно вцепились в край одеяла, словно оно было единственным якорем в кромешной тьме её комнаты. Тошнота подступила к горлу, горькая и удушающая, но девочка заставляла себя дышать — глоток за глотком, чтобы не усугубить своё состояние. Она не могла позволить себе слабость, не могла доставить ещё больше проблем матери и брату. В глубине души теплилась слабая надежда, что её крик не разбудил дом. Успокоиться, стереть холодный пот со лба, унять тяжёлое, рваное дыхание — на это нужно время. Но времени у неё не было. Дверь в комнату распахнулась с тихим скрипом, и резкий свет лампы ударил по глазам, превращая реальность в кошмар наяву. — Сколько раз ты ещё будешь это делать, Тсунаёши? Твои крики по ночам доставляют неудобство, — голос Наны Савады был холоден, как зимний ветер, лишённый даже намёка на сочувствие. Каждое слово падало, как камень, в звенящую тишину. — Мама… — Тсуна задохнулась, её голос дрогнул, а взгляд остекленел от паники. Страх, липкий и всепоглощающий, заполнил её сознание, заглушая всё остальное. Нана поморщилась, заметив в дочери всё то, что она так презирала: слабость, эмоции, уязвимость. Но, как всегда, сдержалась от крика, думая о спящем в соседней комнате сыне. — Ложись спать, — прошипела она, и в её тоне сквозила угроза. — Наказание будет завтра. — Да, мама, — Тсуна, побледнев ещё сильнее, опустила голову на подушку. Её лицо, и без того бледное, казалось теперь почти прозрачным, как у призрака. Она заталкивала панику и ужас глубоко в подсознание, молясь, чтобы в оставшуюся часть ночи сон об убийце не вернулся. Но и другие её сны не сулили ничего хорошего. Тсунаёши Саваде шесть лет, и в её голове лишь одна мысль: продержаться до рассвета и не заснуть. *** Наказания Тсуна не боялась. Нана Савада никогда не поднимала руку на дочь — она была слишком утончённой, чтобы пачкать руки физическим воздействием. Но её моральное давление было настолько изощрённым, что от одного слова «наказание» Тсуну мутило не меньше, чем от кошмаров. Хуже наказаний были попытки матери «исправить» её. Нана стремилась вылепить из дочери идеальную копию себя — но лучше, совершеннее, безупречнее. Именно поэтому физические наказания были исключены: женщина, по её мнению, должна быть произведением искусства, без единого изъяна, без шрамов или следов грубости. Это касалось не только внешности, но и поведения, речи, движений. Крики в доме Савада были под запретом, даже если они вырывались из горла ребёнка, терзаемого ночными кошмарами. Но Тсунаёши нарушала это правило снова и снова. Нана же, напротив, никогда не повышала голос — её слова были тихими, шипящими, как змеиный яд. И это шипение доставалось только Тсуне. Её младший брат, Тоширо, мог творить что угодно — от мелких шалостей до откровенных выходок, — но удостаивался лишь лёгкого укора и снисходительной улыбки матери. Завидовала ли Тсуна брату? Когда-то — да. До слёз, до истерик, до жгучего чувства несправедливости, сжирающего её изнутри. Но потом у неё появилась сила. Дар видеть будущее, который никогда не лгал. Дар, оставляющий до безумия мало шансов изменить судьбу. Все попытки шестилетней девочки спасти кого-либо, переписать неизбежное, разбивались о реальность, как стекло о камень. В отличие от случайных людей, чьи судьбы Тсуна видела — сначала из любопытства, затем от скуки, а потом потому, что не могла остановиться, — будущее Тоширо пестрело множеством вариантов. И все они были кровавыми. Видения брата пугали её не меньше, чем собственные кошмары, где её раз за разом убивали из одного и того же пистолета. Будучи младше, Тсуна думала, что эти образы — месть её подсознания за то, что Тоширо забирает всю любовь матери. Но с возрастом пришло понимание: это правда. Неважно, кого любят больше, кого наказывают меньше — конец у них один. Это осознание стало для её хрупкой детской психики невыносимым ударом. Она смотрела на Тоширо, тянущегося к ней с объятиями, и видела его же — то подростком, то студентом, то взрослым мужчиной. Но всегда мёртвым. Эти образы, повторяющиеся с ужасающей регулярностью, заставляли её думать только об одном: защитить единственного человека, который пытался любить её без условий. Любой ценой. Эта решимость крепла с каждым новым видением её будущего и будущего брата. *** Наказания Наны не отличались разнообразием. В зависимости от проступка Тсуну ждала либо голодовка, либо долгие часы на коленях перед алтарём предков, либо запрет покидать дом. Иногда — всё сразу. Сегодня вместо алтаря она стояла в позе сэйдза перед огромным окном в гостиной, глядя на улицу. Желудок жалобно урчал, напоминая о пропущенном завтраке, а ноги онемели, превратившись в деревянные столбы. Тсуна знала, что может простоять так ещё долго, и единственным спасением было отвлечься. Её пустой взгляд скользил по серому пейзажу за окном: вдоль стального забора, по голым деревьям, чьи ветви казались когтистыми лапами, по клочкам земли, превращённым в грязевые болота непрекращающимся две недели дождём. По этим лужам весело носился Тоширо, подпрыгивая и поднимая фонтаны грязных брызг. Иногда он оборачивался к окну, махал сестре грязной ладошкой и вздыхал, видя, что она не выйдет. Мальчик был в том возрасте, когда игры требовали компании, и даже вечно молчаливая сестра годилась бы для этого. Но Нана не выпускала Тсуну во двор. Тоширо, становясь старше, всё подозрительнее относился к сестре. Его пугал её тяжёлый взгляд, холодность, отсутствие улыбок. Тсунаёши никогда не радовалась его шалостям, не смеялась над шутками, с трудом терпела объятия. Но он был ещё слишком наивен и верил, что Тсуна сама виновата в своём положении. Нужно просто улыбнуться, угодить маме — и её тоже отпустят мерить лужи и пачкать одежду. Глупая сестра. Тсуна знала, что Тоширо верит в силу улыбок и смеха. Но ей это запрещено. Смех — нарушение правил, радость — роскошь, которой она не достойна. Глупый брат. Она вздохнула и осторожно махнула ему в ответ, стараясь не привлекать внимания матери. С Тоширо станется обидеться и пожаловаться, а это приведёт к очередной лекции о том, какая Тсуна неправильная и неблагодарная. Как однажды сказал отец — и эти слова врезались в её память: «Двойные стандарты в этом доме популярны». Слушать мать, слушать брата, молчать, но отвечать, если Тоширо спросит. Не нарушать правил и, упаси Ками, не расстраивать брата — даже если это противоречит другим приказам. У Наны было бесконечное множество правил, которые вдалбливались в голову Тсуны, пока реальность не начинала расплываться перед глазами. «Я такой не была! — шипела Нана, её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я слушалась мать и делала всё, чтобы стать той, кем стала». Кем стала Нана, Тсуна не понимала. Её сила давала ей информацию о людях — их жизни, стремления, секреты, о которых ребёнку знать не полагалось. Но Нана Савада была… обычной. Домохозяйка, мать, вечно ждущая мужа. Таких в Намимори было десятки: соседка через улицу, женщина из дома напротив — лишь возраст и дети отличались. О них Тсуна знала всё, вплоть до их будущего. С детства, под влиянием своей силы, она училась анализировать каждое слово, каждое действие. Собирать информацию о матери стало необходимостью — чтобы понять, как заслужить хотя бы крупицу её одобрения. Но всё было тщетно. Несмотря на утончённость и безупречный вид, Нану, кажется, никто не любил. Соседки и «подруги» из клуба домохозяек шептались за её спиной, называя «брошенной», «матерью-одиночкой», «ненормальной». Иногда звучали слова, которые Тсуна поймёт позже — слова, недопустимые в приличном обществе. Тсуна могла бы сказать, что отец их не бросал, что он любит семью. Но с каждым новым наказанием слова растворялись, оставляя лишь горечь несправедливости. Отец отсутствовал, и из-за этого она стояла на коленях, мечтая распрямить ноги. Отец не звонил, и она выслушивала очередные нотации. Отец не приедет на день рождения Тоширо, и Тсуна заперта дома, пока мать с братом гуляют. Иногда ей казалось, что её жизнь — сплошной кошмар — существует только из-за отсутствия отца. Но его приезды были лучами света. Емитсу почти никогда не пропускал её день рождения. Мимолётная радость длилась пару дней: красивое, но раздражающее платье с рюшами, новая фарфоровая кукла, ненависть матери после его отъезда. Тсуне шесть лет, и она начинает ненавидеть свой день рождения. Обвинения Наны, что Емитсу любит дочь больше сына, тонули в потоке других претензий. Но какая разница, если мать выливала их только на Тсуну? Какая разница, любит ли её отец, если он уехал, а она осталась? Осталась в доме, где её существование было ошибкой. Хорошо, что Тоширо пока не понимал слов матери и лишь радовался, что наказывают не его. В такие моменты Тсуна хотела кричать, рвать что-нибудь в клочья, доказывать, что отец любит их одинаково. Отдать всё, лишь бы он остался. Но она знала, кто такой Емитсу Савада. Правая рука босса мафиозной семьи. Внешний советник. Человек, которого уважают и боятся. Она знала, кем станет Тоширо, если судьба не изменится. Знала, что ждёт её саму. Нана могла любить сына и презирать дочь, но это не меняло главного: все они умрут, а Савада Нана останется в этом доме одна, доживая остаток своих дней в жалком одиночестве. Жизнь Наны — единственная, что была неизменна, как каменный монолит. *** Тсуна вздыхала, осторожно прогибаясь в спине, чтобы облегчить боль в ногах. Рюши её платья впивались в колени, оставляя красные следы. Это платье стало её постоянным атрибутом — новая пытка, придуманная Наной после отъезда отца. Тсуна мечтала разрезать его ножницами вместе с ненавистными фарфоровыми куклами, которые одновременно берегла и презирала. Или выдрать свои длинные, тяжёлые волосы, достающие до колен. Но отец любил её такой. Емитсу наряжал её, называл принцессой, смотрел, как на сокровище. И Нана, подчиняясь его желаниям, поддерживала этот образ. Платья были терпимы, но волосы… Каждое утро Нана заплетала их так туго, что Тсуна едва сдерживала слёзы. Однажды она попыталась отрезать их, но теперь каждое утро раздражала мать выбивающимися прядями, короткими, как у мальчишки. Бледно-розовое платье, белые гольфы, сложная причёска, утыканная невидимками. Если Тоширо случайно растреплет её волосы, на исправление уйдёт полчаса — время, которое можно было потратить на каллиграфию, математику или помощь с покупками. Но брат раз за разом портил причёску, и Тсуна начинала всё сначала. В зеркале она видела бледную моль с рыже-каштановыми волосами — единственным ярким пятном. Её глаза, должно быть, были того же цвета, но сливались с бесцветным лицом. Эти глаза пугали всех — пустые, безжизненные. Они пугали и саму Тсуну, напоминая, как она стала такой. Сила не только давала, но и забирала — безвозвратно. Эмоции привлекали внимание, а внимание означало столкновение с чужими судьбами. Тсуна могла бы стать гадалкой, предсказывая смерти с пугающей точностью. Счастливые моменты пролетали мимо, как на перемотке. Жизнь человека была для неё цепочкой выборов, ведущих к одному концу. Иногда выборов не оставалось, и тогда она видела неизбежное, высеченное в камне. В такие моменты Тсуна теряла контроль, сливаясь с эмоциональной и физической болью умирающего, переживая её. С Тоширо было иначе. Его судьба менялась, но решений, ведущих к концу, Тсуна не видела. Она тренировалась, погружалась в видения матери, случайных людей, но ничего не менялось. Сила питалась её энергией, иногда забирая последнее, делясь эмоциями умирающих. И чем глубже Тсуна погружалась, тем пустее становился её взгляд. Нане это нравилось. Она игнорировала замечания подруг о «безэмоциональности» дочери. «Девочка не должна быть яркой, — твердила Нана. — Яркость сделает её шлюхой». Слово «шлюха» Тсуна услышала в пять лет. Оно появлялось регулярно, когда Нана злилась на отца или на дочь. Тсуна смутно понимала его значение, но знала: чтобы избежать этого, нужно подчиняться. Иногда она хотела стать «шлюхой» — лишь бы насолить матери. Вот тогда бы всё стало действительно весёлым и смешным. Но проблема в том, что смех в их доме был под запретом. «Если ты смеёшься — ты не изысканная женщина», — твердила Нана. Тсуна пыталась улыбаться, чтобы скрыть ужас, но её улыбка пугала мать. Изысканность, по мнению Наны, сводилась к членству в клубах Намимори, особенно в клубе чайной церемонии. Туда Тсуну водили дважды в неделю. Это был мир богатых домохозяек, где членский взнос определял статус. Тсуна знала будущее каждой женщины там — и морщилась при встрече с ними. «Если твоё лицо выражает чувства — ты вульгарна», — шипела Нана. Вульгарных соседок она презирала, но улыбалась им. Тсуна видела, как красная машина станет последним пристанищем одной из них. Яркая жизнь, яркая смерть. Тсуна не прочь была стать вульгарной, чтобы её жизнь стала ярче. Но на ней — бледно-розовое платье, она пишет чёрными чернилами, ест безвкусное овощное рагу без десерта. Нана села на диету перед приездом отца — он не пропустит поступление Тсуны в школу. Тсуна обязана была поддерживать мать, поэтому она игнорировала Тоширо, пытавшегося поделиться мясом. Лучше голодать, чем обделить брата. Это она усвоила давно. Тоширо мог прыгать по лужам, пачкать куртку, а Тсуна сидела в сэйдза, думая, почему её крики нарушают покой брата. Девочка должна быть послушной, думать о семье, не порочить родителей и брата. Нарушение влекло наказание. Нана не била, но вышивка, переписывание строк или затёкшие ноги были хуже. *** Самообладание Тсуны рухнуло, когда она увидела, что Тоширо побывал в её комнате. Брат тоже оказался предателем! Её тетрадь — сокровищница мыслей, записанных неуверенным почерком с тех пор, как она осознала свою силу, — лежала распотрошённой среди осколков фарфоровых кукол. Попытка пожаловаться привела к новому наказанию. Боль от предательства брата смешалась с привычной обидой. Тоширо мстил за то, что отец якобы любит её больше. Тсуна знала, что он всего лишь ребёнок с навязанными их матерью чувствами, но остатки её маленькой девочки простить такое не могли. С тех пор Тсуна не записывала мыслей и не жаловалась, даже когда брат изрисовал её кимоно. Всё равно её накажут. Обиды нужно сносить молча. У женщин нет права голоса — только обязанности. Тсуна знала: без Наны обязанности исчезнут. Она знала, как это сделать, но ждала отца. Он не ехал, несмотря на их с матерью похудение. *** Так и жила Савада Тсунаёши, борясь с матерью, собой и желанием кричать. В ней смешались ребёнок и взрослый. Она боялась Нану и мужчину из снов, убивающего её. Но взрослая Тсуна знала: однажды она получит иллюзию свободы. Пусть это закончится плохо, пусть отберёт всё — она не пожалеет. Мимолётное счастье лучше, чем её жизнь сейчас. Когда этот момент наступит, она утопит семью в позоре. Отец, конечно же, простит, попытается спасти, но она не позволит. Ей не нужно спасение — ей нужна свобода! Страха больше нет. Она редко просыпалась в холодном поту. Смерть во сне стала привычной — не кошмар, а неприятность. Она смирилась с клубами чайной церемонии, икебаны, каллиграфии и гимнастикой. Усталость заглушала сны. Она носила платья, заплетала волосы в тугие причёски, выпросила тёмные наряды, чтобы меньше раздражать Нану. Она опережала школьную программу, училась всему, даже ненужному. У неё был план, и для него годилось всё. Зачем так стараться, если конец один? Спросить у неё это некому. Тсуна развивала силу с маниакальностью, приближая свой конец. Это интереснее, чем упасть с лестницы или добавить красного ножом. Так она встретит убийцу из снов — или хотя бы узнает его имя. Ей нужна пусть короткая и мимолётная, но свобода. Ей нужна жизнь, в которой не будет её матери. И вот она уже пошла в школу. А отец не едет, но интуиция — вторая часть её силы — подсказывает, что с Емитсу всё в порядке. Он занят. Она тоже. Тсуна учится, и учителя намекают, что она может перепрыгнуть класс. Тсуне всё равно, а Нана почему-то снова недовольна. Чтобы не скучать в школе, она погружается в свою силу, играет с ней, как с послушным зверьком, лелеет её рост. Вся сила в ней теперь работает на полную катушку. Интуиция не требует энергии, лишь лёгкого погружения в себя. Она даёт подсказки, успокаивает или тревожит. Для глубоких видений нужен зрительный контакт. Иногда сила включается сама — знак беды для близких. Тогда Тсуна звонит отцу в Европу, боясь опоздать. Емитсу всегда отвечает, гордится ею, благодарит и просит молчать. Впервые после такого он приехал через неделю. Четырёхлетняя Тсуна плакала, прижавшись к отцу, чувствуя, как страх отступает. Нана что-то говорила, но Тсуна слышала только его голос. Он рассказывал о предках, называл её особенной, просил не бояться силы и молчать о ней. Первое она делала с радостью, второе — нехотя. Выбора нет. Пока нет.