Вероятность самого невероятного(в процессе переписи)

Глава 2 Смена сезонов прошла довольно быстро. Тсунаёши поступила в школу. Тоширо отправили на подготовительные курсы. Отец так и не приехал. Нана же столкнулась с непониманием окружающих, восхищённых её выдающимся сыном. Тсуна впервые услышала, как её сравнивают с братом в её пользу. Впрочем, радость была недолгой. Тоширо почти шесть, но он всё так же любит лужи и теперь ненавидит сестру ещё больше, так как именно ей выпало тянуть его академическую успеваемость. Мальчик был готов сделать всё, лишь бы не садиться делать уроки, Тсуна была готова сделать всё, чтобы исполнить приказ матери и подготовить брата к школе, но терпела поражение за поражением. Тоши закончил плескаться в луже во дворе, в которой теперь плавало не меньше пяти конфетных фантиков, и влетел в дом, пачкая ковер в гостиной; он пронёсся к своей сестре. На крики мальчика выбежала Нана, охая на грани слышимости. Девочка видит, что даже у матери предел терпения где-то близко, но та берёт себя в руки и только вздыхает. Тсуне хочется сказать, что после таких водных процедур брат в седьмой раз за год ляжет с высокой температурой, но замолкает на полуслове. В прошлый раз Нана сказала, что та слишком много думает о том, что её не касается, и наводит пессимизм — леди так не делают. Тсунаёши молчит и, под взглядом матери, идёт искать сухую одежду для брата; надежда, что тот не заболеет, таяла с каждой секундой. Тоширо нет и шести, но он уже столько раз лежал в больнице, сколькими не может похвастаться ни один взрослый с их улицы. Слабый иммунитет, слабое здоровье, слабое тело. Тоши нужны особые условия, но Нана раз за разом пытается переплюнуть природу и сделать из своего мальчика сильного мужчину. Тсуна бы пожалела брата, но тот не был совсем уж глуп и понимал, что после таких заплывов может заболеть, а значит делал осознанный выбор. Иногда даже казалось, что делал этот выбор специально, чтобы мать и сестра днями и ночами заботились о нём. Тсуне больно от своих мыслей, они скребут наждаком ей по сердцу, но не уходят: она бы с удовольствием стала болезненной и никчёмной, лишь бы не быть Савадой Тсунаёши, ну или хотя бы родиться мальчиком. Лишь бы, хоть на время, стать той, о ком заботятся, да пусть даже лечат, давая сладкий сироп от кашля и кладя холодные компрессы на разгорячённый лоб. Но как в насмешку, она никогда не болела, а тело не чувствовало слабости. У неё никогда не поднималась температура, и не болело горло. Её здоровье было как железобетонный монолит. Лишь голова всегда пульсировала привычной болью. — Тсуна, ты испачкалась, — Нана нахмурилась, окинув дочь строгим взглядом. — Это случайность, — девочка передёрнула плечами. На самом деле Тоширо зашвырнул в Тсуну свою одежду, словно она не сестра ему, а служанка, и даже крикнул что-то вроде: «Постирай побыстрее». — Ясно, переоденься и посиди с братом. Я выйду в магазин. — Хорошо, мама. *** Быть нянькой брату — это тоже была её обязанностью. И если раньше, пока Тошия мало что понимал, она могла заняться своими делами, то теперь брат всё рассказывал маме по приходу. Что делали, что читали, о чём говорили. Тсуна лишь хмурилась, когда брат, в силу детской простоты или всё-таки специально, рассказывал матери абсолютно всё. Впрочем, сестре он тоже всё рассказывал — о том, как он с мамой ел мороженое, пока они ждали Тсуну с занятий по гимнастике, или как он веселился с друзьями, пока сестра и мама творили очередную икебану или распивали чаи с домохозяйками всего района, обсуждавшими в основном чьи-то плохие манеры. И чем старше становился Тоши, тем больше подробностей он озвучивал. Тсуна привыкла жить по правилам, но с неизменной постоянностью нарушала теперь только одно из них — она завидовала. Но уже этого хватило бы для матери с лихвой, если бы вдруг та узнала. Но Тсуна ничего не говорила даже единственной девочке, с которой ей изредка разрешали играть. Звали её подругу Курокова Хана, она была тихой, воспитанной и любила книги, и это было решающим фактором. С шумной вертихвосткой Нана бы не разрешила даже пройтись до магазина, не то что поиграть в куклы. Что было ценного в Хане, так это то, что кукол она не любила, а фарфоровые монстры в комнате Тсуны вызывали в ней отвращение, поэтому им разрешено было выходить на улицу. Они гуляли по парку, качались на качелях и даже один раз покопались со всей детворой в песочнице, испачкав подолы платьев и белые носочки. Именно в тот день Тсуна узнала, что её мать жестока. А ещё, что ей, и только ей, не позволено быть как все. Мама Ханы лишь посмеялась, завидев далёких от идеала девочек, и предложила снять носочки и попить чай с пирожными, а Савада Нана недовольно поджала губы, схватила дочь за плечо и увела из гостей, даже не дав толком попрощаться. С того дня Тсуна не видела Хану больше месяца. А когда встретила, девочка уже сидела за партой с другой подружкой и делала вид, что она с Тсуной и вовсе незнакома. Теперь стало понятно, что и дружба не для неё. Тсунаёши переодела платье и уставилась на своё отражение. В зеркале отразилась худая девочка, с бледной, будто прозрачной кожей. Слегка вздёрнутый носик придавал лицу необычности, а разрез глаз выдавал в ней не японскую кровь. Японки в ней вообще было мало, что мать, что отец были полукровками, и это сильно отразилось на их детях. Даже волосы стали больше походить на цвет волос отца. Не светлые, но уже и не такие рыжие как в детстве, и уж точно очень далёкие от правильного чёрного цвета. Тсуна знала о том, что Нана была разочарована не азиатской внешностью дочери, может, именно поэтому пыталась привить в ней чисто японские традиции, чтобы они компенсировали её внешность. — Тсунаёши! — Иду, мама, — последним штрихом Тсуна поправила одну выбившуюся прядку волос. — Я же сказала, что мне надо в магазин! — Да, мама, — покорность в голосе и последний взгляд на своё отражение. Глаза в глаза: неестественно яркие, но словно с застывшим в смоле пламенем. Будто это и не глаза вовсе, а стекляшки необычного цвета. — Скоро, — неестественно тихо прошептала Тсуна, выходя из комнаты, — Совсем скоро. И интуиция согласным звоночком подтвердила её мысли. *** Отец приехал неожиданно, как всегда, не оповещая родных. И только Тсуна ждала его с самого утра. Емитсу зашёл в дом, громко топая тяжёлыми ботинками и размахивая кожаной курткой. Оранжевые штаны и белая майка выглядели новыми, чистыми и выглаженными. Кем бы отец ни пытался притвориться — он скорее придёт голым, чем грязным. — Нана! Дети! Я дома! Тсунаёши ждала только этих слов, выбегая наружу из-под лестницы, где скрывалась от матери вот уже сорок минут, читая позаимствованный у брата томик детской манги, в котором и слов-то почти не было. Но буквально в полуметре от отца, она вспомнила все лекции о неправильном поведении в отношении мужчин, даже если этот мужчина твой отец. Тсуна резко остановилась, с отчаянием заламывая руки и кусая губу, а затем поклонилась отцу. Поклон сэйкайрэй с идеально выверенным углом в 45 градусов. Емитсу всё действо стоял как вкопанный. Вот дочь так радостно к нему бежит, вот тормозит, на лице отражается гамма отчаяния, и как конец — осторожный поклон и абсолютно непроницаемое, ничего не выражающее лицо-маска, со взглядом в пустоту. Девочка в секунду потускнела и стала словно чёрно-белой. Савада-старший скрипнул зубами, сжимая кулаки. Он моментально догадался, откуда его дочь набралась таких «хороших манер». — Нана! Японская ты сучка! Что ты сделала с моими детьми?! И где Тоши?! На крики сын так и не появился, а дочь и вовсе попыталась слиться со стеной. Не такого приёма он ждал спустя столько времени отсутствия. Глава семейства швырнул свою куртку куда-то на пол и, не снимая ботинок, двинулся в сторону кухни. Тсуна пару раз моргнула и кинулась за ним, абсолютно не понимая, что так разозлило вечно весёлого отца и почему он так сильно кричит на маму. — Емитсу? — Нана выскочила из кухни, спешно снимая фартук и вытирая руки, — Ты приехал? Почему не позвонил? — Ты… — мужчина переводил взгляд с жены на дочь и обратно. Из нутра у него вырвалось рычание, — Тсу-чан, иди в свою комнату. Я скоро приду. Емитсу попытался улыбнуться дочери, но опять натолкнулся на непроницаемый взгляд абсолютно пустых глаз. Из груди вырывается то ли стон, то ли свист отчаяния. — Тсунаёши, иди в свою комнату, — Нана напряжённо кивнула дочери, пытаясь понять, что в той так разозлило мужа. Скорее всего, девчонка с порога начала жаловаться. Что за бесполезное создание. Взгляд матери не предвещал для Тсуны ничего хорошего. — Ты должен был предупредить, что приедешь. Или у тебя времени не было позвонить? Ты надолго? Нана любила своего мужа, насколько вообще можно назвать любовью брак с богатым человеком, который годами пропадает в абсолютно неизвестном направлении. — Не заговаривай мне зубы, Нана! — Савада-старший схватил жену за локоть, силой затаскивая её в кухню. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, — Что ты сделала с Тсуной? Почему она так… стремно смотрит? Что у вас тут произошло? Емитсу передёргивает от воспоминания о взгляде дочери. Один взгляд её глаз буквально выворачивал нутро наизнанку. Он уже встречался не с таким, но похожим. Очень похожий взгляд был у тех, кто побывал в застенках лаборатории Эстранео, которую полгода назад уничтожили общими силами Вонголы, Варии и Кавалоне. Лабораторий этой поганой семейки было по всему миру как грязи, и от того, что уничтожили одну, лучше в принципе никому не стало, ну разве что спасённым детям. Где искать остальные лаборатории, было не ясно, но ни он, ни его босс не теряли надежду, что однажды сотрут эту грязь даже по меркам мафии. Одно воспоминание об этом раза в три усилило злость мужчины, но сейчас нужно было подумать о Тсуне и о том, что с этим делать. — О чём ты, Емитсу? С ней всё в порядке. Если девчонка уже успела тебе что-то наговорить, то она просто преувеличивает. — В порядке? — мужчина снова не сдержал рычания. — Она похожа на зомби! — Ты преувеличиваешь, дорогой, — Нана попыталась улыбнуться, стараясь успокоить мужа. Её рука прошлась по его предплечью, слегка царапая аккуратными, коротко подстриженными ноготками. Его жена вся была такой аккуратной и правильной. Ничего лишнего, именно поэтому он и влюбился когда-то без памяти, а теперь пожинает плоды. Любовь оказалась не такой уж нужной вещью, а жена уже который год бесит до невозможности. — Я преуменьшаю, — Емитсу отодвинул руку жены, — Где Тоширо? — Он… — Нана закусила губу, понимая, что сейчас её накроет очередная волна гнева, — Он заболел. — Опять?! — Емитсу оттолкнул Нану и прямо в ботинках помчался на второй этаж, к детям. Прав был отец, когда говорил, что мать для наследников нужно выбирать более внимательно. Красота и кроткий характер — это только вершина айсберга. Да и Нана с годами подрастеряла даже то, чем когда-то привлекла ещё молодого Емитсу. Красива да, но характер просто кошмар. От послушания и кроткости там не осталось ровным счётом ничего. А что самое неприятное, она и детям пытается привить тот же самый бред, вдолбленный в её недалёкую головку с самого детства. Кажется, ему следует бывать дома чаще. — Чёрт! — Емитсу, не выдержав напряжения, со всей силы проломил стену. От чего спешащая за ним жена поспешила вернуться в кухню. Мужчина влетел в комнату сына, мгновенно находя глазами Тоширо и Тсуну. Девочка осторожно помогала брату пить с помощью соломинки, на тумбочке рядом с кроватью лежал градусник и аптечка. — Папочка! — прохрипел мальчик, подпрыгивая на месте. Тоширо — маленький солнечный лучик. Избалованный до невозможности, но именно таким должен быть ребёнок: милым, немного эгоистичным, любящим объятия и несущим восторженный бред при встрече с любимым отцом. Замечательный ребёнок… Если не вспоминать о том, что всё должно быть наоборот. — Тсу-тян, какая у Тоши температура? — Емитсу присел на кровать к сыну и потрогал его лоб, а потом и вовсе позволил мальчику переползти к нему на колени. Горячий… Сын напрягал своей болезненностью, дочь пугала своим поведением… Жену хотелось придушить, но и свою вину он отрицать не мог. — 38,5, — со знанием дела ответила девочка, наклеивая на лоб брата охлаждающий компресс. Емитсу приметил и ловкость маленьких пальчиков, и знание дела, с которым его дочь проводила лечебные процедуры для брата. — Папочка, — Тоши обнял отца худенькими ручками. Наконец, скинув ботинки, Емитсу удобнее устроился на кровати, обнимая одной рукой сидящего у него на коленях сына, а другой притянул к ним Тсуну, утыкаясь носом в её макушку, — Тсуна говорила, что ты приедешь. — Ну, вот я и дома, мои маленькие зайки. Как же ты опять умудрился заболеть, Тоши? — Я гулял! Ковырялся в луже, — одновременно ответили Тоширо и Тсуна. — Ты завидуешь! — закричал мальчик, — Мама тебя не пускает гулять! А меня пускает! — Поэтому ты болеешь, а я нет, — со всей серьёзностью припечатала Тсуна, устраиваясь поудобнее рядом с отцом. Емитсу слушал пререкания детей. Тоши ещё говорит картаво и короткими предложениями, иногда говоря о себе в третьем лице, голос Тсуны наоборот слишком чёток, рассудителен и серьёзен для ребёнка, который только пошёл в школу. Нана пару раз к ним заглядывала, но под недовольным взглядом мужа уходила, не сказав ни слова. Мужчина же купается во внимании детей, их голосах и смехе сына. Он лишь отметил, что Тсуна проявляет безумно мало эмоций. Не кричит, не возмущается, не смеётся, почти не говорит… Полная противоположность Тоширо. Емитсу прекрасно понимает, что так быть не должно, но он решает разобраться с этим позже. Они заканчивают общаться только тогда, когда Тоши начинает сонно тереть глазки и засыпает. Отец… Отец… Папа… Тсунаёши не может удержаться и отвечает на объятия, вжимается лицом в крепкие мышцы груди, мнёт в пальцах идеальную белую майку, и в какой-то момент даже не удерживает радостного вздоха. Но это, пожалуй, всё, что она себе позволяет, не вмешиваясь в болтовню брата, ничего не спрашивая и ничего не прося. Ей достаточно и того, что есть. Отец приехал, а значит теперь всё будет по-другому. А хорошо или плохо — об этом она подумает позже. Тсуна позволяет себе лёгкую улыбку, когда они остаются наедине и только пока отец несёт её на руках, а она обнимает его за шею тоненькими ручками. Улыбка, которую никто не увидит. Мужчина что-то рассказывает девочке и та, абсолютно не вслушиваясь, довольно мычит в ответ, не разрывая объятий. Она старается не замечать, как её мама недовольно поджимает губы. Емитсу наоборот примечает всё, решая про себя, что разговор с женой, которая явно что-то в своей жизни попутала, ещё не закончен. И он не уедет, пока не впихнёт в голову женщины правильные ориентиры по воспитанию его детей. *** После обеда Нана отправляет Тсуну в её комнату, хотя сейчас по расписанию у них занятия каллиграфией. Писать красиво девочке не нравится, так как раз за разом приходится повторять одно и то же. Учить что-то сверх того, что необходимо для чтения современных книг, Тсуне тоже не хочется, но её мама упорно твердит об обратном, впихивая в неё знания. Внезапно отменённые занятия девочку радуют: у неё появилась пара лишних часов, чтобы почитать интересные книги, а не истории из жизни великих женщин Японии, большая половина которых — принцессы и жёны бывших сегунов, до которых ей как до луны. Приезд главы семьи вносит свои коррективы и в другие аспекты жизни Наны и двух детей. Тоширо очень быстро идёт на поправку — отец уже к вечеру привёл незнакомого мужчину доктора, и тот буквально одним уколом убрал почти все симптомы болезни. Тоширо, всё ещё обиженный на укол, всё же радовался возможности поиграть с отцом. Тсуна общаться не любила, из игр уже выросла, но с удовольствием купалась во внимании Емитсу. Радовалась каждому его вопросу и хоть временному, но всё же существенному сокращению своего расписания. С лёгкой руки мужчины, на этой неделе она пропустила два кружка икебаны и один раз не пошла на обучение чайной церемонии. Вот уже неделю она не занимается каллиграфией и не помогает матери на кухне, отец не сваливает на неё брата каждые пять минут и не просит помочь уложить его спать. Он не приводит её в субботу в школу маленьких леди при средней школе Мидори, а ведёт вместе с братом в парк аттракционов. Единственное, что Савада-старший одобряет в занятиях дочери — это гимнастика. Он с удовольствием смотрит, как она прыгает то с мячом, то с лентой, и восторженно хлопает в ладоши каждые десять секунд, заставляя сидящего рядом Тоши, да и саму Тсуну, заливаться краской стыда. Но девочка счастлива — никто ещё не был так счастлив её успехам. Она рада, что отец, наконец, приехал, пусть и прекрасно понимает, что это не продлится долго. *** За две недели дома Емитсу устал так, как никогда не уставал на работе. Он вынужден ругаться с женой по поводу каждого занятия, которыми ещё неделю назад была загружена их дочь, они ругаются из-за вседозволенности Тоширо, ругаются даже по поводу разрешённой детям еды и программ по телевизору. Единственное время, когда Нану можно лишить всего её недовольства — это в спальне. Хоть что-то та всё ещё делает идеально. — Тсуна… — Мы не будем обсуждать детей в спальне, — пресекает его Нана. — Ты вообще ничего обсуждать не хочешь! Что тебя не устраивает?! Меня воспитывали так, моего брата воспитывали так! — Твой брат теперь кормит червей, а твои родители с удовольствием выдали тебя замуж за меня. О, да! Нашим детям есть куда стремиться, — Емитсу быстро натягивает штаны, — Нана, пойми ты, наконец, наши дети должны быть лучше нас! Чтобы выжить! Или ты забыла, чем я занимаюсь? — Я помню…, - Нана с силой сжала одеяло. Её бесило, что любая фраза мужа заставляла срываться её, снося годами висевшие замки. — Видимо ты меня поняла как-то не так. Дело даже не в Тсуне, а в нашем сыне. Тоширо мой преемник, а ты его воспитываешь так, будто он пуп мира. — Так что же ты сам не займешься его воспитанием? — А ты мне позволяешь это делать?! — Емитсу окончательно оделся и вышел из спальни громко хлопнув дверью. В гостиной, несмотря на поздний час, сидела Тсунаёши и что-то писала в полумраке. — Тебе не стоило напоминать маме про её брата, — только тихо произнесла Тсуна. — Подслушивала? — Емитсу сел рядом с дочерью и попытался посмотреть, что та делает, но без настойчивости. — Нет… Сон приснился… Ты скоро уедёшь. — Я в отпуске на два месяца, так что нет. — Нет, ты уедёшь через неделю. Сразу после моего дня рождения. — Тсуна… — Емитсу хотел спросить, что та увидела, но задал абсолютно другой вопрос, — Тебе сложно видеть будущее? Рука девочки замерла, ручка провела неаккуратную линию по бумаге. — Когда как, — Тсуна продолжила что-то черкать на листе, — Про чужих почти легко. Тяжелее знать своё будущее и будущее брата. — А про меня? — Емитсу хотел спросить про будущее сына и дочери, но удержался, прекрасно понимая, что Тсунаёши скорее всего не ответит. — Твоё будущее… стабильное. Ты не умрёшь своей смертью, но и не сделаешь этого в ближайшее время, — «не раньше, чем умрём я и брат» Тсуна решила не говорить. — Это стабильно. Всегда есть вероятность изменений. Повернул не туда, сделал то, что обычно не делаешь, но в большинстве случаев это не приводит к совсем уж большим изменениям. Просто есть критические точки, которые человек либо преодолевает, либо нет. — Но изменения всё же бывают? — Да, — Тсуна кивнула и даже слегка улыбнулась, — Наша соседка всё ещё жива, несмотря на то, что у неё появилась красная машина. Емитсу нервно сглотнул, понимая, про какую соседку идёт речь. — Почему её судьба изменилась? — Хм… сложно сказать, — Тсуна задумалась, — А… Она подобрала котёнка? — Из-за такой мелочи она осталась жива? — Это не мелочь. Мелочь — это когда ты проснулся на пять минут раньше, вышел из дома на минуту раньше, и подошёл к своей остановке раньше на 30 секунд и успел на тот автобус, на который не всегда успеваешь. — Ясно… А почему я не должен был напоминать твоей матери про её брата? — Потому что завтра мама решит тебе отомстить и позвонит бабушке, — Тсуна вздохнула: свою единственную бабушку она не любила настолько, насколько можно не любить ухудшенную версию матери, — Чтобы не ругаться в очередной раз, ты позвонишь знакомому… И вот через неделю тебе придётся уехать. Емитсу пристально смотрел на дочь, но та вернулась к осторожным штрихам на бумаге, случайную помарку она уже превратила в цветок, а сейчас осторожно выводила рисунок кролика в цветах. Ему до безумия хотелось спросить ещё что-нибудь. Понять, как Тсуна держит в голове столько информации, выяснить предел её силы, но он лишь молчал, думая о том, как теперь уехать от детей так, чтобы не потерять ни одного, ни второго. Тсуна расстроена и одновременно счастлива. Счастлива, потому что скоро она уедет из этого дома. Расстроена, потому что собственными руками отбирает у себя те «пять минут», которые могут изменить её судьбу. Её день рождения прошёл без проблем, даже бабушка с дедушкой, которым мать всё-таки позвонила, приехать не успели. Отец впервые подарил ей что-то отличное от куклы. Тсуна была просто в восторге от графического планшета, который успешно помогал ей расслабиться и успокоить внутренний огонь. Также отец на заднем дворе дома показал ей, что такое пламя и как его брать под контроль. — Ты много тратишь на предсказания и интуицию, но видимо я у тебя как катализатор, поэтому тебе так сложно успокоиться последнее время. Тсуна хотела бы поправить отца, что дело-то в общем не в нём, а в её стремлении показать, что её нельзя оставлять в Японии. Дело в нетерпении. Но она молчит и слушает. — У Тоши такого нет, — в голосе отца горечь в перемежку со смирением, — Прости, Тсу… — За что? — За то, что ты старшая. — Это плохо? — Ты девочка, — коротко поясняет Емитсу, — Но я что-нибудь придумаю, обещаю! Ты просто поищи среди своих вероятностей, будущее, где ты счастливо становишься женой какого-нибудь очень сильного и доброго красавчика. А папа всё сделает, чтобы это исполнилось. Тсуна всё-таки умеет смеяться. Такая вероятность у неё и правда есть. Но она не будет Савадой Тсунаёши, если пойдёт по ней. *** Емитсу злится, он недоволен. Оставляя жену и детей, он не думал, что, вернувшись, окажется в таком дурдоме. Утихомирить жену, успокоить сына, попробовать понять дочь. Это поистине самый адский отпуск, который у него был за всю жизнь. Пламя Тсуны легко поддаётся тренировкам, но если бы она не тратила силы на просмотры будущего других людей, то взорвалась бы как переполненный шарик. Слишком много пламени для такого маленького, совсем юного тела. Чуть меньше растраты, и она будет угрозой не только для самой себя, но и для окружающих. В его сыне пламени чуть меньше, что впрочем всегда фиксируется во вторых-третьих по счёту детях. Это не критично для его будущего, наоборот даёт больше шансов на стабильную взрослую жизнь. Пламя будет увеличиваться с ростом тела, укрепляя мышцы и кости и расти пропорционально. Емитсу мог бы похвастаться, что вытянул счастливую соломинку: оба его ребёнка могут вырасти сильными и талантливыми. Но эта соломинка какая-то бракованная. В Тсуне сила извратилась до невозможности, превратив в ходячий шар гадалки, для Тоши всё ещё хуже. Его сын слаб физически настолько, что при том приросте силы, что сейчас фиксируется, к одиннадцати годам он просто превратится в изрядно прожаренный овощ. И что самое ужасное, никаким спортом Тоши заниматься не хочет, даже зарядку делает спустя рукава. Емитсу хотелось вырвать себе глаза, лишь бы не видеть такого сына, ему хотелось выть и проклинать жену, которая извратила всё воспитание их детей. Она делала до хрена поблажек Тоши и ни на секунду не ослабляла поводок Тсуны. И попытки доказать, что всё должно быть наоборот, не давали результатов. Стоит ему уехать, и она затянет поводок на Тсуне ещё больше, а их сын так и будет получать всё, что захочет, превращаясь в ещё более никчёмное существо. Никчёмное существо с огромной, не меньше, чем у сестры силой — да попади он в руки к любой амбициозной твари, и всё станет слишком отвратно. Доводов разума мужа Нана слышать не хотела. — Пресвятая Дева Мария, — Емитсу возвёл глаза к небу, — я не спрашиваю у тебя, за какие грехи ты послала мне такое испытание, ибо знаю за какие. Но подай хоть какой-нибудь знак, как мне спасти моих детей. — Папа, кто такая Мария? — Тсуна стояла на веранде за спиной отца и тоже глядела в небо. — Она живёт в облаках? — Ну… Думаю, да, — Емитсу не знал, что ответить. Он хоть и был католиком, но весьма опосредованным. Это только в фильмах мафия ходит замаливать грехи в церкви и строит соборы на грязные деньги. У них в Вонголе верующими были только новички, все остальные молились на дона Тимотео. — А она красива, эта Мария? — Тсуна стояла и переминалась с одной ножки, обутой в красивые туфельки, на другую. Хоть в чём-то Нана оказалась полезной — его дочь явно вырастет красавицей. Её взгляд переместился с неба на отца, и лёгкая улыбка тронула искусанные губы. Тсуна явно чего-то от него ждала, так говорила интуиция. Она же говорила, что дать это дочери всё же следует. У Емитсу не было силы предвидения, но был опыт. Понять, чего хочет Тсуна, было совсем не сложно. Виски заломило, челюсть сжалась до скрежета. — Да… Красивая… Тсуна… Слова никак не хотели складываться в предложения, но девочка смиренно ждала, смотря своим странным взглядом на отца, отбирая у того выбор. — Ты уверена? — В чём, отец? — Тсуне, как три дня назад исполнилось восемь, но с этого момента с неё слетело всё детское поведение. И вот его дочь смотрит на него, но видит только варианты будущего, и в этих вариантах он забирает её в Италию. Осталось лишь пересилить себя и произнести слова, которые подсказывает интуиция. — Хочешь увидеть Италию? Только для этого тебе придётся поехать с папой. — Да. — У Тсунаёши сбивается дыхание, но она упорно выдавливает слова, — С удовольствием, папочка. Емитсу дёргается от вида более заметной и более тяжёлой улыбки дочери. Он сделал всё так, как она хотела, но на душе от этого поганей, чем после любого убийства. Мужчина не спрашивает, понимает ли Тсуна, чего захотела, видит ли последствия своего выбора. Да это и не нужно, в нём тоже кровь Вонголы Примо, а ещё он знает свою дочь.