Вероятность самого невероятного(в процессе переписи)

**Почти полтора года спустя** Солнечный май заливал улицы Намимори ярким светом, и воздух звенел голосами школьников, спешивших домой, чтобы насладиться теплом и свободой. Но для Тсунаеши Савады, ученицы третьего класса, этот день был особенным — и не из-за погоды. Она мчалась домой, перепрыгивая через трещины в асфальте, с сердцем, колотившимся от смеси нетерпения и какого-то жуткого, липкого предвкушения, от которого сдавливало грудь и скребло под ложечкой. Сегодня приезжал ее отец, Емитсу, которого она не видела полтора года — с того самого дня, как они вернулись из Италии. Полтора года назад их жизнь изменилась. Тсуна, вернувшись в Японию, несмотря на длительный пропуск уроков, успешно закончила первый класс, затем второй, и теперь училась в третьем. Она приспособилась к школьной рутине, но каждый день чувствовала, как не вписывается в этот мир — слишком японский, слишком правильный, слишком чужой. Ее мать, Савада Нана, после возвращения из Италии попыталась продолжать лепить из дочери идеальную леди, но их серьезный разговор, полный сдержанного напряжения, изменил правила игры. Нана сбавила обороты. Не потому, что вдруг прониклась к дочери теплом или вдруг полюбила ее как Тоширо, а потому, что Тсуна научилась говорить "нет". Это "нет" было редким, но весомым, подкрепленным тенью отца, чье влияние, даже на расстоянии, заставляло Нану отступать. Занятия по икебане, которые мать считала обязательными для "правильной девочки", сменились дополнительными уроками итальянского — по настоянию **Емитсу**. Нана хотела, чтобы дочь учила французский, "более подходящий для леди", но пришлось смириться. Тсуна же, хоть и ненавидела все, что напоминало об Италии, не возражала. Итальянский давался ей легко, в отличие от английского или французского, а еще там, в той далекой стране, у нее остался друг — Базиль, чьи звонки и письма были единственным светлым пятном в ее жизни. Она знала, что вернется в Италию. Не хотела, но знала. Клуб чайной церемонии Тсуна теперь посещала раз в неделю. Тишайший ритуал, запах чая и плавные движения помогали ей успокоить хаос в голове, но настоящей страстью стала гимнастика — четыре тренировки в неделю, пот, дисциплина и соревнования. Два месяца назад она заняла второе место на региональных соревнованиях, уступив лишь девочке из школы Мидори. Судьи хвалили ее технику, но морщились, глядя в ее глаза — слишком холодные, слишком пустые. Тсуна не обижалась. Она привыкла к тому, что ее взгляд пугает людей. Она привыкла ко многому: к косым взглядам одноклассников, к шепоту за спиной, к тому, что учителя называют ее "странной". Жизнь стала проще, когда она перестала ждать одобрения матери. Нана больше не была центром ее мира, как и младший брат, Тоширо, от которого Тсуна сознательно отдалилась. Она читала книги, училась быть взрослой, самостоятельной, и с каждым днем все сильнее чувствовала: скоро она исчезнет из этой семьи. Может, на время. Может, навсегда. Ее сила — та, что она скрывала даже от самой себя, — за этот год стала еще мощнее. Ей не нужно было напрягаться, чтобы увидеть те или иные вещи. Но заглядывать в "нити вероятности", как она их называла, Тсуна теперь боялась. Прошлый опыт был болезненным, пугающим, оставляющим следы в виде ночных кошмаров, от которых она просыпалась с криком, задыхаясь от ужаса. Эти кошмары теперь касались не только ее — в них мелькали лица Тоширо, матери, отца и, чаще всего, Занзаса. Он стал ее манией, ее проклятием. Её одноклассницы бы сказали, что если думаешь о человеке 24/7, то это любовь. Тсуна бы согласилась, если бы Занзас был человеком, а она бы была нормальной девочкой. Но она была больна - неизлечимо и смертельно болезнью Занзас. Она не знала, почему он так прочно засел в ее голове, но чувствовала: их встреча неизбежна, и она не принесет ничего хорошего. --- — Я дома! — Тсуна ворвалась в дом, сбрасывая школьные туфли у порога. Ее щеки горели от бега, длинные волосы, выбившиеся из-под заколки, липли к вискам. Она пролетела через коридор, ведомая интуицией, прямо в гостиную, где, как она чувствовала, собрались все. Игнорируя восторженный возглас Тоширо и холодный взгляд матери, Тсуна бросилась к отцу. — Папа! — Ее голос дрожал от радости, смешанной с чем-то темным, что она не могла объяснить. — Тсу-тян! — Емитсу подхватил дочь на руки, закружив ее, как маленькую. Его широкая улыбка была такой же, как в ее воспоминаниях: громкой, почти театральной. — Ты такая быстрая! Мама сказала, твои уроки закончились всего пятнадцать минут назад. — Я бежала, — серьезно ответила Тсуна, обнимая отца тонкими руками. Его тепло, его запах — все это было таким знакомым, но в то же время таким далеким. Она уткнулась лицом в его плечо, пытаясь спрятаться от того, что уже чувствовала: что-то было не так. — Кхм-кхм, Тсунаеши-тян, — раздался низкий, спокойный голос, от которого у Тсуны по спине пробежали мурашки. Она резко обернулась, и ее взгляд уперся в Девятого дона Вонголы. Тимотео. — А обнять деда? Ее сердце пропустило удар. Комната, казалось, сжалась, а воздух стал тяжелым, как перед грозой. Старик сидел на диване, слегка сгорбившись, но его присутствие заполняло все пространство. Морщины на его лице углубились с их последней встречи, но глаза — холодные, проницательные, словно ножи, — остались прежними. Они смотрели прямо на нее, будто видели каждую мысль, каждый страх. Тсуна никогда не считала его добрым дедушкой. Для нее он был воплощением Вонголы — силы, которая пугала ее до дрожи. Его звонки, его подарки, его вопросы о ее жизни — все это было не заботой, а контролем. Он знал о ней слишком много, и этот факт заставлял ее кожу покрываться мурашками. Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь, но ее интуиция кричала: *Опасность. Он видит тебя насквозь.* — Дедушка… Тимотео, — выдохнула Тсуна, ее голос был едва слышен. Она замялась, не зная, что сказать. Слова путались, мысли разбегались, как мыши от света. *Приди в себя,* — приказала она себе. *В том, что он здесь, нет ничего такого.* Но ее тело не слушалось: сердце колотилось, ладони стали влажными. Емитсу мягко опустил ее на пол, и Тсуна, собрав всю волю, шагнула к Тимотео. Она наклонилась и поцеловала его в щеку — жест механический, выверенный, как будто она играла роль. Его кожа была сухой, холодной, и от этого прикосновения у нее по спине пробежал новый холодок. Она выпрямилась, стараясь не встретиться с ним взглядом. Тимотео слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла — только расчет. — Молодец, Тсунаеши, — сказал он, и его голос, мягкий, но властный, заставил ее внутренне сжаться. — Ты выросла. Сколько тебе теперь? Скоро будет десять? — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скоро будет десять. — Хороший возраст, — продолжил он, откидываясь на спинку дивана. Его пальцы, унизанные кольцами, постукивали по подлокотнику. — Время учиться, познавать мир. И, может быть, начинать понимать, кто ты есть. Тсуна почувствовала, как ее горло сжалось. Он знал. Не все, но достаточно, чтобы держать ее в напряжении. Она заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, почти болезненной. — Добро пожаловать, — сказала она, отступая к отцу и кланяясь по-японски, чтобы скрыть дрожь в руках. Нана, стоявшая у двери в кухню, чуть расслабилась, заметив этот жест. Ее хмурый взгляд смягчился, но Тсуна знала: мать заметила ее панику, ее неестественные движения. Нана всегда замечала, но никогда не говорила. — Милая, я привез тебе подарок, — Емитсу, словно не чувствуя напряжения, порылся в кармане своих широких домашних штанов и достал маленькую оранжевую коробочку, перевязанную малиновым бантом. — Мама сказала, из-за гимнастики ты не носишь браслетов и колец. Так что… смотри сама. Тсуна аккуратно открыла коробочку. Внутри лежали сережки-гвоздики — крошечные четырехлистные клеверы, украшенные переливающимися камнями, которые ловили свет лампы и бросали блики на стены. Они были красивыми, слишком красивыми для нее — нескладной, некрасивой, с вечно растрепанными волосами. — Четырехлистный клевер? — Тсуна подняла глаза на отца, и на ее лице мелькнула слабая улыбка. В ее глазах, обычно пустых, загорелась искорка благодарности — редкий проблеск эмоций, который Емитсу тут же заметил. — Чтобы всегда везло, — подмигнул он, явно гордясь собой. — Чтобы везло, надо клевер съесть, — вмешался Тоширо, подскочив к сестре и заглядывая в коробочку. Его голос был полон детского восторга, но Тсуна видела в нем что-то еще — желание быть замеченным отцом. — А мне подарили пистолет! Он гордо показал игрушку — черный, блестящий пистолет, почти точная копия тех, что были у Занзаса. Красная надпись на стволе, его поза, чуть наклоненная, с прищуром — все это было до жути знакомым. Тсуна видела эту картину наяву лишь раз, в ту ночь, когда кровь лилась рекой. Краем глаза, пока вокруг все горело и взрывались, но в ее снах эта сцена повторялась бесконечно: Занзас, его ухмылка, его выстрел. Она вздрогнула, но быстро отвела взгляд. — Правда, круто?! — Тоширо сиял, но Тсуна знала: он радуется не игрушке, а вниманию отца. Вот только ее брат был уже школьником и предпочитал физическим игрушкам электронные, но отец вряд ли был в курсе. Их отец, как всегда, был слишком занят своей работой, чтобы уделять детям время. А Тоширо, как и любой мальчик, мечтал быть для него номером один. Но дети никогда не были для Емитсу на первом месте. Подарок для Тсуны отец выбрал, спросив Нану о ее предпочтениях, а вот о подарке для сына не подумал. Лишь бы это не переросло в бурю. Наличие в их доме Дона Тимотео уже было через чур. Тсуна прогнала тяжелые мысли и побежала к зеркалу в коридоре. Она откинула длинные волосы, которые теперь доходили только до талии — результат долгих споров с матерью. Нана наконец уступила, позволив дочери отрезать волосы и отрастить челку, закрывающую глаза. Это сделало их общение чуть проще: Нана больше не вздрагивала от непроницаемого взгляда дочери, а Тсуна научилась прятаться за волосами. В школе это помогло — одноклассники стали меньше шептаться, а учителя реже называли ее "странной". Только на гимнастике ей приходилось закалывать челку, и тогда ее взгляд снова становился проблемой. Судьи на соревнованиях говорили, что ей не хватает "души". Тсуна не спорила. Она знала: душа у нее есть, но она слишком темная, чтобы показывать ее другим без вреда для них самих. — Красиво, — шепнула она, застегивая вторую сережку. Камни сверкнули, отражая ее лицо в зеркале. — Спасибо, папа. Она вернулась в гостиную, пряча сережки под волосами. Ей не хотелось, чтобы их видели в школе. Там и без того хватало причин для насмешек: ее неяпонская внешность, острый язык, хорошая учеба, странности. Учителя не любили ее за правду, которую она резала безжалостно. Одноклассники — за то, что она не такая, как они. Но Тсуна привыкла. Лучше быть изгоем в школе, чем пешкой в игре Тимотео и его сыновей. --- Вечер прошел в обманчиво теплой атмосфере: ужин, запах жареного риса и мисо, звон посуды и тихие разговоры. Нана сидела во главе стола, ее лицо было напряженным, а губы сжаты в тонкую линию. Она бросала на Тсуну неодобрительные взгляды, но та не спешила уходить спать, как Тоширо, который уже клевал носом. Тсуна задавала вопросы — осторожно, но настойчиво. Она спрашивала отца о Базиле, ее лучшем друге, чьи звонки были единственным, что держало ее на плаву. Емитсу рассказывал о нем с улыбкой, упомянул Лар Милч, которая, по его словам, "слишком быстро растет". Тсуна вздохнула, и на ее лице мелькнуло что-то, похожее на тоску. Она скучала по Лар; та в отличие от Базиля писала редко и всегда совсем немного. Могла что-нибудь прислать, но просила не отвечать ей, намекая, что у неё много работы, в которой нужно меньше светиться. Тсуна понимала, что при всей её ненависти к Италии, к Вонголе, по друзьям она скучала, и в такие моменты ей хотелось позвонить отцу и спросить: "Можно я снова приеду?". Но её страх был сильнее. Тимотео заговорил о делах Вонголы — о Висконти, о Ганауке, о своем втором сыне, Массимо, которого отравила одна из его любовниц. Его голос был ровным, почти будничным, но Тсуна почувствовала холод в его словах. Она знала, что Массимо был добрым, но слабым, и его смерть не удивила ее. Она видела слишком много смертей в своих нитях — настоящих и будущих. Когда Тимотео спросил, что она думает о его оставшихся сыновьях, Тсуна покачала головой. — Не знаю, — ответила она резко, глядя в пол. Она не умела врать, и тяжелый взгляд Тимотео заставил ее сжаться. Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Тсуны перехватило дыхание. Он знал, что она что-то скрывает. Он всегда знал. — Ты устала, Тсунаеши, — сказал он, и его голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Иди спать. Завтра поговорим. *И разговор этот будет сложным...* Она кивнула, не глядя на него, и ушла в свою комнату, даже не пожелав спокойной ночи. Нана открыла было рот, чтобы упрекнуть дочь в невежливости, но замерла, заметив слезы на щеках Тсуны. Впервые за долгое время Нана почувствовала укол вины. Она заглянула в комнату дочери через пятнадцать минут и услышала тихие всхлипы, доносившиеся из-под одеяла. Но подойти не решилась. Тсуна не воспринимала ее как близкого человека, и Нана не собиралась это менять. --- Утро началось с тишины, нарушаемой только звяканьем посуды на кухне. Тсуна сидела за столом в столовой, глядя в миску с рисом, когда Тоширо пробежал мимо. Она схватила его за руку, повинуясь импульсу, который запрещала себе с момента возвращения в Японию. Их глаза встретились, и Тсуна нырнула в его нити вероятности. Она надеялась, что его нити, как всегда, будут для неё открытой книгой, покажут очередную кровавую смерть и на этом все закончится. Но её руку опалило огнем его воли. Боль прошила ее насквозь, но Тсуна не отступила. Пламя Тоширо, яркое и оранжевое, расступилось перед ней, и она провалилась в его будущее. Картины мелькали перед глазами: кровь, крики, страх, боль. Она видела **Тоширо** — старшего, сломленного, но все еще борющегося. Видела, как он становится Десятым Вонголой с вероятностью семьдесят пять процентов. Видела реки крови, в которых она сама была виновна. Видела лицо брата: жесткое, даже жестокое, слышала его голос, отдающий приказы. *Её брат больше не был на волосок от смерти. Теперь он должен был стать тираном, что спалит к чертям весь мир... Спалит мир, который отберёт у него сестру, отца, даже мать, а главное — до неузнаваемости покорежит его самого.* Не такого будущего она ему хотела. Но именно к нему он шёл, цепляясь за любовь родных по крови, при почти полном отсутствии друзей. Горечь поднялась комом в горле. — Ха... Хахаха! — Вырвавшийся смешок был искаженным, почти истеричным. Ее руки горели, кожа покраснела, но она не могла остановиться. Слезы текли по щекам, а Тоширо, ничего не понимая, пытался вырваться. *Её тупой младший брат, который должен был её ненавидеть, будет мстить за неё. Интересно, в какой момент все стало настолько тупо?* — Тсу, мне больно! — закричал он, дуя на покрасневшую руку. — Что ты делаешь? У тебя рука красная! Тсуна завалилась на бок, падая со стула. Голова кружилась, мир плыл перед глазами. — Тсуна! Я позову маму! — Тоширо запаниковал, но она схватила его за рукав. — Не надо, — прошептала она, вставая с трудом. — Мне… лучше. Эй, Тоши… — Что? — Он смотрел на нее, растерянный и напуганный. — Запомни. Друзья важнее семьи. Когда придет время, забудь о нас. Обо мне, о маме, о папе. — Что ты такое говоришь? — Его глаза наполнились слезами. — Я вас люблю! Вы — моя семья! — Ты не поймёшь сейчас, — Тсуна взъерошила его волосы здоровой рукой, скрывая собственные слезы. — Но однажды тебе придется выбрать. Верь только тем, кто стоит за твоей спиной. Тому, кем ты станешь, семья будет только обузой. — Я никогда так не сделаю! — **Тоширо** топнул ногой и убежал, крикнув: — Ты глупая! — Сделаешь, — шепнула Тсуна, глядя ему вслед. — Я сделаю так, чтобы ты это сделал. Ей скоро будет десять, но она уже знала цену своей жизни и жизни брата. И в этом сравнении она проигрывала. --- Вечером все рухнуло. Тсунаеши стояла в углу гостиной, сжав кулаки, и смотрела, как Огонь Тоширо запирают на замок. Их отец держал держал сына мертвой хваткой, его лицо было бледным, а руки дрожали. Тоширо вырывался, звал маму, звал сестру, но потом его тело обмякло. Тимотео, с той же пугающей улыбкой, проводил ритуал, его голос был спокойным, почти ласковым. Но Тсуна видела в нем хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Она хотела кричать, броситься вперед, остановить это, но страх сковал ее. Если она заговорит, выдаст свои знания, свои способности, все станет хуже. Оставалось двадцать пять процентов, что Тоширо избежит судьбы Десятого. Нельзя было рисковать. *Нельзя, чтобы они узнали, что я видела.* Она закрыла рот ладонями и отвернулась, чувствуя, как слезы жгут глаза. Емитсу что-то сказал, но она не слышала. Она ушла, ненавидя себя за слабость, за то, что не смогла ничего изменить. Позже, на крыльце, Емитсу нашел ее. Его голос был тихим, почти умоляющим. — Тсуна, послушай. Ты не должна никому говорить. Ни маме, ни Тоширо. Это для его же блага. Пламя делало его сильнее, но теперь… теперь он сможет жить нормальной жизнью. Ты понимаешь? Она молчала, глядя в темноту. Ей хотелось спросить, зачем он позволил это сделать, но слова застряли в горле. Вместо этого она кивнула, не глядя на него. — Ты сильная, Тсу-тян, — добавил он, пытаясь улыбнуться. — Твою силу я запереть не могу, но Тоши сможет жить обычной жизнью. Она не ответила. Но в какой-то момент ей хотелось спросить: *С чего он это взял? Разве это не она видит будущее? И что теперь с этим делать?* *Её брат станет Дечимо Вонголой, потому что Дон Тимотео как-то сказал отцу, что поможет ему с силой сына? И тот просто взял и поверил? Запертая сила, которая теперь будет накапливаться, угнетать, а потом взорвется как бомба, чтобы превратить Тоширо в бездушного монстра? Если она сейчас это скажет, её отец будет мёртв к завтрашнему утру?* *Да... Он будет мёртв... Брат и она уедут с "добрым" дедушкой в Италию и вот здравствуйте злополучные 75%. Созданный насильно Вонгола Дечимо и его сестра, работающая предсказательницей. А потом её случайно грохнет Занзас, и Тоширо озвереет, потеряв последнего родственника.* *Это был действительно провал... Провал её отца, её самой.* — Отстой, — Тсуна сжалась в комок, мечтая раствориться вовсе, не думать, не знать... Но теперь уже было поздно. --- Прошёл ещё год. Дом Савады стал царством тишины. Тоширо, лишенный пламени, угасал. Его тело стало слабым, движения — неуклюжими. Он падал, ронял вещи, а его глаза, когда-то яркие, теперь были пустыми. Нана водила сына по врачам, но физически он ничем не отличался от своих сверстников. Его друзья исчезли, школа стала для него мучением. Нана запиралась в своей комнате, пряча таблетки и бутылки саке. Ее улыбка стала фальшивой даже к сыну. Теперь у них с братом было одно горе на двоих: мать-алкоголичка. Тсуна честно пыталась поддерживать Тоширо, хоть и понимала, что привязывает его к себе. Чего нельзя было делать ни в коем случае. Но она не могла пройти мимо когда-то любимого младшего брата, которому было слишком тяжело без пламени, с которым он, наверно, так же как и она, рос с детства. То, что Тсуна никогда его не видела, не значит, что его не было. Да и хрупкое тело, что постоянно болело, пока тот был маленьким, сильно выправилось после её возвращения. Но что теперь об этом думать? После запечатывания все стало даже хуже, чем было когда-то. Тоширо теперь буквально выживал.