Вероятность самого невероятного(в процессе переписи)

Под пристальным взглядом девятого Тсуна не смогла сдержать дрожи, из горла вырвался еле слышный писк, полный первобытного ужаса. Её спина покрылась холодным потом, а по рукам пробежали мурашки, словно кожа предчувствовала беду. Этот взгляд — острый, как лезвие кинжала, и холодный, как лёд в глазах хищника, — пробудил в ней глубинный страх, от которого не скрыться даже в толпе. Дон Тимотео, облачённый в строгий чёрный костюм, казался воплощением тьмы, и каждый его жест был пропитан властностью, от которой Тсуна невольно сжалась. — Что с тобой, Тсуна? — Лар, стоявшая рядом, выглядела напряжённой, её глаза лихорадочно шарили по сторонам, словно выискивая источник опасности. Её голос дрожал от нервов, а пальцы нервно теребили край платья, слишком короткого для её детского тела. Её нервировало это незримое внимание, давящее на них со всех сторон, как тяжёлый воздух перед грозой. — Может, тебе воды? Эй, ты там! — она резко повернулась к одному из слуг, стоявшему у стены с подносом. — Принеси стакан воды, да поживее! Лар Милч, несмотря на свой юный облик, не обращала внимания на то, что раздаёт приказы хранителям девятого, словно они были её личной обслугой. Ей было всё равно — если эти люди, окружённые аурой силы и тайн, не могут принести хоть какую-то пользу, то зачем они вообще здесь? — Всё нормально, — выдавила Тсуна, стараясь скрыть дрожь в голосе, хотя её тело предательски передёрнуло. Соглашаясь сопровождать отца в эту поездку, она смутно представляла, во что ввязывается, но реальность оказалась мрачной до омерзения. Её интуиция кричала, разрывая сознание тревожными сигналами, но видения в голове превратились в хаотичный вихрь — обрывки образов, смутные тени и крики, из которых невозможно было вычленить что-то чёткое. Тсунаёши явно переоценила свои силы, и теперь расплачивалась за это: лоб пульсировал от нестерпимой головной боли, а из носа тонкой струйкой текла кровь, оставляя алые пятна на светлом воротничке платья. Поглощённая своими мыслями и болью, она не сразу заметила, как рядом возник Висконти — высокий, с острыми чертами лица и лёгкой ухмылкой, напоминающей оскал волка. Хранитель облака девятого поколения и, кажется, грозы, имя которого давно вылетело из её памяти, смотрел на неё с мрачной заинтересованностью. — Ну что, юная леди, готова назвать имя? — его голос был низким, с лёгкой насмешкой, а улыбка обнажила зубы, словно он наслаждался её беспомощностью. — Мой босс начинает беспокоиться, а это, знаешь ли, не сулит ничего хорошего. Лар Милч, хватит сверлить всех этими взглядами — тебе это совсем не к лицу. — Нет, — Тсуна сжала кулаки, стараясь не выдать панику. — Я всё ещё надеюсь, что ошиблась. Пока всё выглядит стабильно, и этот приём, возможно, завершится без происшествий. Так что я не скажу вам ни слова. Ваши действия слишком непредсказуемы, их почти невозможно просчитать. Но с вероятностью в семьдесят процентов вы вмешаетесь и разрушите план моего отца, а тогда всё пойдёт прахом. — И часто ты ошибаешься в своих предсказаниях? — Висконти приподнял бровь, его тон был полон сарказма, но в глазах плясали искры веселья, словно он играл с ней, как кошка с мышью. — Никогда, — отрезала Тсуна, её голос сорвался от резкости, выдавая нарастающее раздражение. Ей не нравилось это место, эти люди, этот разговор. — Но даже я не могу предугадать всё. В любой момент может возникнуть что-то непредвиденное, и это изменит будущее. Вы — одно из таких обстоятельств. — Интересно, — вмешался новый голос. Это был Ганаук, хранитель грозы, который до этого стоял чуть поодаль, окружённый дамами в ярких платьях. Их присутствие быстро испарилось, оставив его одного, и он, с лёгкой улыбкой, решил присоединиться к беседе. Его тёмные волосы слегка растрепались, а в глазах светилась искренняя любознательность. — Я Ганаук, — представился он, заметив, как Тсуна растерялась. — А скажи, есть ли что-то, что изменить невозможно? Тсуна посмотрела на него с явным презрением, словно он задал самый глупый вопрос на свете, и ответила с холодной уверенностью: — Смерть. Если ты уже мёртв, никакая сила не поднимет тебя. У каждого человека есть момент, который я называю точкой невозврата. После неё смерть неизбежна — можно лишь слегка изменить её форму, но не избежать. — Ого! — Ганаук присел перед ней на корточки, его глаза блестели от любопытства. — А можешь сказать, как я умру? Хочу знать заранее, чтобы подготовиться! — Эй, хватит! — Висконти резко схватил его за воротник и дёрнул назад. — Идиоты умирают по-идиотски, неужели не ясно? Не заставляй девочку тратить силы на твои глупости — она и так на грани. Правда, Тсуна? Но Тсуна уже не слушала. Её разум унёсся куда-то далеко, принимая вызов с той горячностью, на которую она была способна, несмотря на мольбы Лар остановиться. Ещё чуть-чуть, ещё немного — и она докопается до истины. Её глаза, теперь мутные и пугающие, словно провалы в бездну, вперились в Ганука. Лицо стало отрешённым, губы шевелились в беззвучном шёпоте. Из носа снова хлынула кровь, стекая по подбородку. Нити судьбы Ганука мелькали перед ней с невероятной скоростью — их было много, что объяснялось его молодостью и неукротимой энергией, — но Тсуну это не волновало. — С вероятностью два из восьми ты умрёшь сегодня, — её голос был хриплым, но чётким. — Чтобы этого избежать, когда выключится свет, сразу пригнись. То же касается вас всех. А девятому лучше спрятаться за тем креслом, — она указала на массивный трон, где недавно восседал дон, а теперь он вёл неспешную беседу с несколькими мужчинами в тёмных костюмах. — Кстати, эти господа, — она кивнула в их сторону, — задумали обмануть его. Пусть адвокат тщательно проверит контракт. — Контракт, — подсказал Висконти, его взгляд мгновенно стал острым, как лезвие, а тело напряглось, словно он готовился к бою. — Да, именно его, — подтвердила Тсуна. — Если это сделают, вероятность обмана уменьшится. — А что насчёт тех двоих? — Висконти кивнул вправо, указав на двух мужчин в кричаще ярких костюмах, окружённых женщинами, чьё количество явно превышало приличия. Их смех разносился по залу, привлекая любопытные взгляды. — О, это братья Амбрезе! — Ганаук сморщил нос, словно учуял что-то неприятное. — Надо бы как-то уговорить босса держаться от этих двоих подальше. Они — ходячие неприятности. Тсуна прищурилась, вглядываясь в яркие фигуры, напоминающие экзотических птиц среди серых ворон. Её интуиция задёргалась, шепча что-то неясное, но ускользающее. Решив рискнуть, она снова нырнула в пустоту, уловив лишь одну фиолетовую нить. Это было нечто новое, пугающее своей чужеродностью. Лоб покрылся испариной, и она поспешно прервала видение, опасаясь утонуть в чужой судьбе. На второго брата она даже не взглянула — интуиция намекала на выживание, но жизнь, полную горечи. Что-то пошло не так. Что именно? Её взгляд вернулся к Ганауку. Из-за него? Или она впервые ошиблась? Не заметила чего-то важного? — Тсуна! — Лар рванула к ней, её голос дрожал от тревоги, а руки потянулись, чтобы поддержать девочку. Ошиблась ли она? Или это неизбежный исход? Минута назад всё было под контролем… — Я… — кровь брызнула из ушей, пятная воротничок платья. Руки сжались в кулаки, дыхание стало прерывистым, а разум заполнился тоской и обречённостью. Не щадя себя, Тсуна скользила взглядом по толпе — по детям чуть старше её, по малышке лет четырёх, прижатой к груди мужчины в смокинге. Поверхностно, как учил отец, но даже этого хватило, чтобы ощутить отголоски чужой боли и тяжёлое дыхание смерти, готовой пожать богатый урожай. — Папа! Крик вырвался сам собой, резкий и отчаянный. Головы повернулись в её сторону, дон Тимотео резко замолчал, Лар наконец добежала и схватила её за плечо, а Ганаук потянулся к кобуре. — Что случилось, Тсуна? — Емитсу оказался рядом в одно мгновение, его лицо исказилось тревогой. Висконти заслонил её от толпы, одним резким жестом остановив Ганука. — Ты переусердствовала. Лар, объяснись немедленно! — Я не могу ей запретить, — Лар пожала плечами, её голос был полон раздражения. — Она делает, что хочет, а я только наблюдаю. — И всё же… — начал Емитсу, но Тсуна перебила. — Тихо! — её голос сорвался с визга в хрип, она закашлялась и начала заваливаться набок. — Я… я не думала, что сегодня погибнет кто-то ещё. У некоторых нет ни единого шанса… Слёзы хлынули из глаз, смешавшись с отчаянием. Многие обречены, и она не в силах помочь. Случайность — их единственная надежда, но вероятность успеха — всего один процент. Где она ошиблась? Взгляд снова вернулся к Ганауку. — Ясно, — Висконти кивнул сам себе и направился к дону — только он мог принять решение. — Ганук, предупреди союзников и хранителей тихо, без паники, — приказал Емитсу, не дожидаясь ответа. — И придумай, как увести отсюда обслуживающий персонал. Времени мало. Ганук кивнул, схватил за руку проходящую официантку и увёл её в сторону. — Лар, ты отвечаешь за Тсуну. Уходите отсюда немедленно. Держитесь ближе к Варии или Каваллоне, подальше от девятого поколения. Это покушение на них. Я пришлю Базиля. — Поняла, босс, — Лар кивнула и крепко схватила Тсуну, которая не сопротивлялась. Они двинулись вглубь зала, но двигались медленно, словно улитки. Перед глазами Тсуны плыл туман, пол качался, норовя увести её в сторону. Люди оглядывались, некоторые предлагали помощь, один сунул ей платок, когда из носа снова потекла кровь. Бледная и потерянная, она едва держалась на ногах, полагаясь только на руку Лар, сжимавшую её запястье. — Нет! Не туда! Направо! Поворачивай направо! — крик Тсуны был слабым, почти заглушённым шумом зала, но Лар услышала и резко толкнула её вправо. В тот же миг всё перевернулось: слева прогремел взрыв, свет погас с глухим хлопком, и через секунду автоматная очередь разорвала воздух, заглушив перепуганные крики. Тсуна никогда не слышала ничего подобного вживую — это было громче, реальнее и страшнее любого фильма. В последний момент она схватила Лар за руку, утянув её на пол. Сверху на них рухнуло чьё-то тело — тяжёлое, мёртвое, судя по скользкой крови, стекающей по затылку Тсуны, но оно стало щитом от обезумевшей толпы. — Лар, ты как? — вырвался у неё глупый вопрос, единственный, что пришёл в голову. Самая яркая мысль была о том, что теперь и Лар истекает кровью. Тсуна придавила её своим весом, а сверху на них давило грузное тело, выбивая воздух из лёгких. Лар издала странный звук — хрип или, возможно, нервный смешок. Как аркобалено, она привыкла к подобным ситуациям, но сейчас в этом не было ничего смешного. — Не шевелись, нам нельзя, — тихо, почти спокойно сказала Тсуна. Её охватил странный дзен — разум опустел, мысли затихли, лишь интуиция глухо бормотала что-то издалека, словно через толщу воды. — На нас лежит труп! — прошипела Лар, извиваясь под ней. Она профессионально ощупала голову Тсуны, проверяя, не ударилась ли та. — И его кровь течёт мне за шиворот! Вокруг топтались люди — потерянные, раненые, испуганные. Где-то смеялись, смешивая голоса с надрывными всхлипами. Шаги хрустели по битому стеклу, раздавались выстрелы и ругань. Кто-то кричал, умоляя не двигаться, чтобы избежать случайных пуль. — Ещё не конец, — прошептала Тсуна, борясь с желанием завыть. Ей нужно было сосредоточиться, вырваться из этого оцепенения, заглянуть в будущее. — Ты что, не могла предвидеть эту бойню своим внутренним глазом?! — рявкнула Лар, её голос дрожал от гнева. Тсуна извернулась и зажала ей рот окровавленной рукой. Свет зажёгся, крики усилились, итальянский мат загремел повсюду. Нити судьбы прояснились. — Нужно отползти! — Тсуна забилась в истерике, пытаясь выбраться, но тело сверху было неподъёмным. — Я не могу! Нас убьют! Тебя убьют! Лар пнула труп изо всех сил, и они, наконец, выбрались, ползя налево. Стекло впивалось в ладони, гильзы скользили под коленями, кровь ручейками текла по узорам на полу. — Врой! Девки, ползите туда, куда идёте! — парень с серебряными волосами и мечом попытался направить их пинком, но Лар ударила его по голени. Он побледнел, но устоял. — Нам туда, — Тсуна указала направление, дёрнув его за руку. Он упал рядом — вовремя, очередь просвистела над ними. — Милч, хватай эту японскую контуженную! — Суперби Скуалло впился в Тсуну взглядом, словно оценивая. — Я вас провожу. Вставайте. Мармон! — Скуалло, отзывай людей с той стороны! — Лар подняла Тсуну. — Тсуна, соберись! Посмотри на мечника, — она ткнула пальцем в высокого парня, создавшего голубую завесу. — Что с правым флангом? Быстро! — Бомба! Там ещё одна! — выпалила Тсуна. Скуалло посуровел, его оскал исчез, глаза сузились. Он смотрел на неё несколько секунд, затем крикнул: — Мармон, наложи иллюзию! Малыш с соской пробормотал что-то про долг и наложил тёмно-синее пламя. — Врой! Занзас! — Скуалло умчался, а Тсуна и Лар упали на колени, ползя в нишу под прикрытием иллюзии. Лар, устроившись поудобнее, достала пистолет и перезарядила его. Взгляд на разрушенный зал — падающие люди, плачущий ребёнок — резал душу. Тсуна дёрнулась к девочке в алом платье, но Лар остановила: — С ней всё будет хорошо. Туман защитит. Мармон, когда не жмотничает, очень эффективен. Тсуна сидела, уткнувшись лицом в колени, слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на испачканном кровью платье. Её сердце сжималось от осознания: множество людей погибли, и она знала их лица, видела их нити, которые оборвались под тяжестью Кровавых сумерек. Она знала, все вокруг ее винили: за молчание, за то, что она не предупредила вовремя. Она мечтала о свободе от строгого контроля матери, от её бесконечных ожиданий и приказов, но вместо этого угодила в настоящий ад — зал, пропитанный запахом пороха, крови и смерти, где каждый шорох казался предвестником новой беды. Но что пошло не так? Её разум трещал от напряжения, словно перегретая пружина, готовая лопнуть. Где она допустила ошибку? В голове мелькали обрывки видений, но они не складывались в целую картину. Никто не должен был умереть сегодня, особенно в таком количестве. Она не могла пропустить такое видение. Или могла? Она так сосредоточилась на случайных ненужных вещах, что упустила поворот судьбы? Но с ней этого никогда не случалось! Если бы отец справился, жертвы могли быть лишь хранителями или самим доном Тимотео. Ответ лежал на поверхности, тяжёлый и пугающий — дон Тимотео. Или его люди. Может, тот странный старик, хранитель дождя, который избегал её, как чумы, бросая косые взгляды издалека? Внезапно новый взрыв сотряс здание, снёс половину стены, и обломки посыпались на пол, унося с собой ещё больше жизней. Звук слился в какафонию звуков и стонов. Люди продолжали умирать. Этот день, позже назовут Кровавыми сумерками, он унесет больше полусотни душ: два босса союзных семей, три наследника, пять простых горничных, чьи крики затихли под обломками, четыре жены, ставшие случайными жертвами, трое официантов, два журналиста под масками инкогнито, девятнадцать гостей — мафиози и их спутников, угодивших под перекрёстный огонь, и около десяти нападавших, включая тех, кто якобы служил Энрико Вонголе. Сам Энрико, однако, в тот день отсутствовал — его устранили ещё раньше, под шумок объявленного переворота. Говорили, что дон Тимотео лично расправился с сыном. Казнь была жестокой и театральной: Энрико, связанного и избитого, привели на обрывистый берег моря под покровом ночи. Его окружили хранители, а сам Тимотео, с холодной улыбкой, зачитал приговор, обвиняя в предательстве. Затем, без лишних слов, его сбросили в воду с привязанным к ногам камнем. Пузыри на поверхности моря были последним, что видели свидетели, прежде чем тишина поглотила всё. Двое других боссов, заподозренных в сговоре с предателем, постигла схожая судьба: одного, дона Риккардо, утопили в реке, привязав к рукам и ногам тяжёлые цепи, а второго, дона Марчелло, казнили публично — его повесили на площади перед резиденцией Вонголы, чтобы показать силу семьи. Окончательное колличество убитых и раненых так и не было названо. Полиция Палермо со вбитым веками безразличием следили за разборками, но не вмешивались. Чистки среди рядов альянса продолжались еще на протяжении месяца. А среди низших чинов мафии поползли слухи, что хранители Вонголы и Варии выжили благодаря предсказаниям. Слухи быстро распространились: её дар приписали дьявольскому вмешательству, а Тимотео окрестили слугой тьмы. Тсуна ничего об этом не знала. Отец оставил ее в летней резиденции Вонголы, пока сам разгребал последствия — Могло быть гораздо хуже, — произнёс Ганаук, оставленный с ней вместо Лар. Он присел рядом, его голос был мягким, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, что Тсуна не могла разгадать. — Энрико подставил всех, использовал других как пешек. Даже если бы мы нейтрализовали его раньше, атака всё равно бы случилась. Так что ты не виновата, Тсунаеши. Поверь мне. Тсуна подняла на него взгляд, её глаза, покрасневшие от слёз, внимательно изучали его лицо. Она видела — он знал больше, чем говорил. Этот парень, с его лёгкой улыбкой и тёмными глазами, был частью чего-то большего, и это осознание заставило её внутренне содрогнуться. Она устала, её тело ныло, а душа казалась разорванной на части. — Это карма, — прошептала она, голос дрожал, но одновременно он звучал будто пророчество. — Все пойдут против него. Все до единого. Она ни за что не скажет этого вслух, но судьба однажды догонит Дона Тимотео. Однажды, он потеряет все Это было ее пророчеством. — Что?! — Ганаук явно не расслышал ее или услышал обрывок фразы, он замер, стакан с тёмной жидкостью — возможно, виски — завис на полпути к губам. - Повтори еще раз! — Все до единого… — Тсуна нервно сглотнула, её голос стал хриплым, но она продолжила, — Я теперь понимаю, как наступит это будущее. И оно неизбежно. Вы сами идёте к нему, шаг за шагом. — Расскажешь? — Ганаук осторожно поставил стакан на тумбочку, не сделав ни глотка, и сел рядом на кровать. Его рука мягко легла на её хрупкие плечи, обнимая с неожиданной теплотой. Но Тсуна покачала головой, отказываясь повторять. — Тебе ведь всего восемь, да? Но ты говоришь так, будто тебе сотни лет. Ты столько видишь… Это, наверное, невыносимо больно. Расскажи, Тсунаеши. Тсуна посмотрела на него широко открытыми глазами, она не жалела о том, что сказала. Зачем жалеть о том, что неизбежно. Она видела теперь и судьбу Ганука, знала как закончит он. Знала, что и в нем нет ничего хорошего. Но именно сейчас сострадание Ганука казалось искренним. — Это больно, — призналась она, опуская голову. Её тёмные волосы упали на лицо, скрывая слёзы. — Когда я вижу чью-то смерть, это как удар ножом. К этому привыкаешь, но хуже всего — знать, что ничего не изменить. Я могу тянуть время, прыгать выше головы, но… — Выше головы не прыгнешь, — закончил за неё Ганаук, его голос был тихим, но твёрдым. — Да, — кивнула Тсуна, её пальцы сжали край одеяла. — Я всегда говорю, что мои видения — это не спасение, а отсрочка. Конец есть у всего. Но я виновата. Я не была внимательна, думала только о себе. — Ты ребёнок, — раздался глубокий голос у двери, заставив Тсуну вздрогнуть. Это был дон Тимотео, его фигура возвышалась в проёме, окутанная тенью. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемым, но глаза светились лживой теплотой, от которой у Тсуны холодело внутри. Она вскочила, машинально склонив голову, хотя каждая клеточка её тела кричала о бегстве. Она боялась и ненавидела этого человека — его властность, его лживые улыбки, его способность манипулировать всеми вокруг. Но подчинялась она вынужденно: отец, Емитсу, настаивал, уверяя, что это единственный способ защитить семью от врагов Вонголы. Её дар предвидения стал для дона бесценным инструментом, и он не отпускал её, подчёркивая, что её безопасность зависит от его милости. Этот страх парализовал её, но она осталась с Тимотео не только из-под давления. В глубине души Тсуна надеялась разгадать его тайны, понять, кто стоит за сегодняшней бойней, и найти способ защитить себя, отца, брата. Это была её тихая война, которую она вела, скрывая ненависть за маской покорности. — Дедушка Тимотео, — выдавила она, голос дрожал, но она заставила себя смотреть в пол. — Простите… — Тебе не за что просить прощения, дитя, — его тон был мягким, почти отеческим, но Тсуна чувствовала подвох в каждом слове. — Мы все ошибаемся. И я не исключение… Моя ошибка с сыном оказалась тяжёлой ношей. Мне остаётся лишь надеяться, что ты простишь меня за то, что втянул тебя в эту бурю. Интуиция Тсуны взревела: «Лжец!» Её разум молчал, подавленный, но она знала — он лжёт. Стиснув зубы, она выдавила ложь, становясь такой же лицемеркой, как он: — Я не обижаюсь. Последующая неделя слилась для Тсунаёши в мрачный похоронный унисон. Все в CEDEF ходили с опущенными плечами, окутанные тенью горя — слишком много раненых, слишком много дел, слишком много потерь. Выяснилось, что и в их рядах затаились предатели. Спустя неделю было подтверждено участие в бойне еще одного босса альянса. Последним обнаруженным оказался дон Лучиани — ближайший союзник Вонголы уже много-много лет, чья предательская роль потрясла всех. Якобы его люди участвовали в атаке, усиливая хаос и нанося удар в спину. Предателя быстро устранили, но чувство предательства оставило глубокий след. Савада Емитсу был вне себя от ярости, Лар и Орегано рвали и метали, не простив себе пропущенного врага. В Вонголе, CEDEF и даже Варии искали виновных, но в итоге все сошлись на том, что Лучиани, доверенный союзник, пал жертвой собственной алчности и амбиций. Несмотря на мольбы Лучиани, что он не отдавал таких приказов, что его люди действовали без его ведома, ему никто не верил. Его семья, шокированная предательством, отвернулась, а Вонгола нанесла удар без промедления. Дон Лучиани был казнён в тот же день, с перерезанным горлом, окружённое телами его ближайших людей, убитых Варией. Его бизнес был конфискован и разделён между союзниками, а семьи погибших получили компенсацию. Тсуна об этом не знала — она редко видела отца, ещё реже Лар и остальных. CEDEF подчищал следы предательства. Зато дон Тимотео часто звал её к себе, и однажды предложил остаться в летней резиденции — здании поменьше, но древнем и таинственном. Ей было скучно в офисе отца, где её держали под замком, и она согласилась, несмотря на дрожь в руках. Этот выбор был продиктован не только скукой, но и жгучим желанием докопаться до истины. Она хотела узнать, кто реально подстроил бойню, и почему Тимотео так спокойно смотрел на смерть собственного сына. Её ненависть к нему боролась с надеждой найти улики, которые защитят её семью. — Этот дом когда-то был первой недвижимостью Вонголы, — рассказывал он, его голос лился плавно, как мёд, пока он выуживал из неё сведения о союзниках и врагах. — Первое семейное гнездо, где всё начиналось. Тсуна, несмотря на холодок в груди, отвечала — отец требовал от неё лояльности. Тимотео проверил её пламя: при его активации видения исчезали, оставляя лишь слабую интуицию. — То есть, мне никогда не стать бойцом? — спросила она, радуясь, что это укрепляет её план остаться в тени. Она слаба, а раз она слаба, для его планов она бесполезна. Эта мысль, словно острый шип, вонзилась в сознание Тсуны, когда она уловила разочарование в глазах дона Тимотео после проверки её пламени. Её дар, который она считала проклятием, оказался ограничен: при активации пламени видения исчезали, оставляя лишь слабую интуицию, едва заметную даже для неё самой. Впервые за две недели, проведённые рядом с этим стариком, чья аура внушала ей отвращение, Тсуна позволила себе искренне улыбнуться. Улыбка была горькой, но в ней сквозила надежда: если она бесполезна для его интриг, может, он оставит её в покое. — Думаю, надо подождать, — улыбнулся он, но в глазах мелькнуло разочарование. — Возможно, с возрастом ты сможешь совмещать и то, и другое. Однако эта мысль тут же растворилась — она знала, что Дон Тимотео не отпустит её так легко. Но надежда все-таки была. И звали ее Занзас. Самого младшего сына девятого, Занзаса, Тсуна видела за месяц всего дважды, и оба раза эти встречи оставляли неприятный осадок. Первый раз произошёл, когда он приехал вместе со своим заместителем — Суперби Скуалло, юношей, чей возраст, вероятно, не превышал пятнадцати-шестнадцати лет. Тсуна не могла понять, как такие молодые люди становятся элитными убийцами, чьи имена внушают страх даже среди закалённых мафиози. Скуалло, с его резкими движениями и холодным взглядом, пугал её не меньше, чем Занзас. Особенно запомнился момент, когда он неожиданно хлопнул её по плечу, пробормотав что-то вроде благодарности за спасение во время атаки. Этот жест был грубым, но в нём сквозила странная искренняя признательность. Занзас, стоявший рядом, оскалился, его глаза сузились, и Тсунаёши, ощутив холодок на спине, поспешила ретироваться. Она бы с радостью стёрла из памяти обоих, но судьба, казалось, упорно сталкивала их. Второй раз она столкнулась с Занзасом почти перед самым отъездом. К тому моменту Тсуна провела в Италии почти два месяца — время пролетело быстро, отмеченное Новым годом, проведённым в окружении мрачных стен резиденции Вонголы. На удивление в этом доме ей жилось неплохо. Хранители Вонголы, за исключением некоторых были отличными собеседниками. Но чаще всего она проводила время либо с Гануком, либо с Висконти. Дон Тимотео, к ее счастью, был постоянно занят, и уделял ей лишь редкое внимание. Но скоро ей предстояло вернуться в Японию, где мать, скорее всего, заставит её сдать программу экстерном, чтобы к весне перейти в следующий класс. Она сидела в гостиной, уткнувшись в книгу о цветах, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей, когда резкий голос Занзаса разорвал тишину. — Эй, девка, где чертов старикан? — его слова звучали как удар хлыста, вырывая её из задумчивости. Книга выскользнула из рук и шлёпнулась на пол, больно стукнув по ноге. Занзас скрестил руки на груди, его лицо исказилось раздражением. — Вот тупая. Ладно, сам найду. Тсуна сглотнула ком в горле, собирая остатки смелости. Занзас уже повернулся к двери, но она всё же выдавила: — Он в винном погребе, — её голос был тихим, едва различимым, но она гордилась собой за то, что осмелилась ответить. Занзас остановился, бросив через плечо: — Бесишь, — и вышел, оставив за собой эхо тяжёлых шагов. Тсуна знала, что он прав — её присутствие раздражало многих, но она не могла понять, как избежать этих столкновений, если судьба упорно сводила их вместе. Её интуиция молчала, и это пугало ещё больше.

***

— Тсунаёши-тян, так жаль, что ты уезжаешь, — раздался голос дона Тимотео, мягкий и липкий, как патока. Он подошёл ближе, его фигура казалась ещё более угрожающей в полумраке комнаты. — Дом без тебя снова станет пустым, но ты уж не забывай старика. Тсуна кивнула, стараясь не выдать дрожь, и, преодолев внутренний протест, обняла его. За два месяца она так и не привыкла к тому, как её интуиция бунтовала рядом с ним — это было похоже на тошноту, будто её естество отвергало присутствие девятого Вонголы. Но она научилась подавлять эти ощущения, отвлекаясь мыслями о букетах и каллиграфии, хотя понимала, что это небезопасно. Лучше так, чем вызвать его гнев. — Я… могу вам звонить, — сказала она неуверенно, взвешивая каждое слово. Она заметила гордость в глазах отца, стоявшего неподалёку, и это лишь усилило её беспокойство. Емитсу слишком уважал дона, не замечая его истинной натуры, и Тсуна знала, что не сможет переубедить его. — О! Ты такая милая, не то что мои сыновья, — Тимотео рассмеялся, его голос был полон фальшивой теплоты, будто не он был готов крошить своих сыновей направо и налево за их негодность, — Я так рад, что у меня есть такая внучка. Приезжай, когда захочешь, твоя комната всегда будет тебя ждать. Тсуна выдавила улыбку, снова кивнув. Её попытка казаться милой оказалась напрасной — в этот момент её обняли сначала Ганук, чьи сильные руки сжали её чуть крепче, чем нужно, а затем Висконти, чья ухмылка была полна скрытого смысла. С другими хранителями девятого у неё не сложилось — они избегали её, словно она была заразной, и Тсуна подозревала, что у них есть свои тайны. Особенно выделялся хранитель дождя, который не желал даже секунды проводить с ней в одном помещении, бросая на неё настороженные взгляды. Висконти обзывал его дураком, Ганук — суеверным, а Тсунаёши про себя называла его обманщиком, чувствуя, что он что-то скрывает. И она даже догадывалась что. — Тсу-тян, нам пора, — Емитсу быстро приблизился, его голос был полон нетерпения. — Дон Тимотео, я отлучусь на неделю, а потом вернусь.— Хорошо, Емитсу, — ответил Тимотео, его тон был спокоен, почти равнодушен. — Дела семьи явно не ждут. Порядок, конечно, мы уже навели, но наши друзья всё ещё нервничают.Под «друзьями» они завуалированно подразумевали боссов альянса, половина из которых до сих пор дрожала после событий Кровавых сумерек. На их фоне дон Тимотео, сохраняющий пугающее спокойствие — словно казнь собственного сына не оставила в нём ни следа, — вызывал у многих подозрения. Тсуну это поведение тревожило не меньше, и она, пробормотав поспешное прощание, помахала рукой, схватила отца за руку и потащила к выходу - они не могли опоздать на самолет, который и летел то ради них. Поэтому выглядело как бегство — и таковым оно и было. Силы притворяться и удерживать улыбку больше не осталось. — Тсуна, не торопись ты так! — Емитсу попытался замедлить её шаг, его рука сжала её ладонь чуть крепче. — Что-то случилось? — Папа, сегодня будет всё хорошо, — ответила она, не оборачиваясь, её голос был полон усталости. — Но давай поспешим. — Это замечательно, Тсу-тян, — Емитсу улыбнулся, его тон стал мягче, и он обогнал её, теперь ведя вперёд, крепко держа её маленькую руку. — Это замечательно. Пока они шли к ждущей из машине, Тсуна украдкой оглянулась на резиденцию. Её сердце билось неровно — она покидала это место, но знала, что связь с Вонголой не оборвётся. Интуиция шептала о новых испытаниях, и она молилась, чтобы они не настигли её слишком скоро. Конец 1 части