Вероятность самого невероятного(в процессе переписи)

Главная резиденция Вонголы за два года не изменилась ни на йоту. Даже капитальный ремонт не смог нарушить ее мрачное, застывшее величие. Разве что цветы в саду сменились согласно сезону. И вместо Висконти их встречал мрачный хранитель урагана девятого поколения. Койот выглядел откровенно плохо, и не упустил возможности попытаться прожечь ее взглядом насквозь. Потом, словно опомнившись, решил все-таки распахнуть дверь пошире, что пустить званных, но не желанных гостей. Тсуну затошнило, ее чувства моментально обострились, и только отец, стоящий за ее спиной, остановил ее от побега. Но чертов хранитель Урагана явно приметил ее попытки отступить. «Отвратительно», — шипел голос в голове девочки. И правда… От одного взгляда на Койота тянуло сбегать в кусты и хорошенько прочистить желудок. Мужчина ей и раньше не нравился своей скрытностью и непостоянством — его нити вероятности прыгали как сумасшедшие, не давая ни на чем сосредоточиться. Но теперь вся его гнилая суть была как на ладони. «Бедный Массимо, — всхлипнула интуиция, — Видеть эту рожу перед смертью так обидно…» Действительно… Парня в гавайской рубашке Тсуне было жалко больше всего и вид его убийцы, перед собой вызывал в ней желание отомстить. Губы девочки расплывались в отвратной ухмылке, когда она почувствовала и увидела все нутро этого пропащего во всех смыслах человека. От этой улыбки, как многие говорили, окружающих тянуло бежать. Чтож Койот оказался не лучше чем жители маленького Намимори. Его передернуло, глаза застыли в мрачном отстранении, он попытался отойти от нее подальше, но потом вспомнил о своих обязанностях. Савада Тсунаёши в его глазах была чертовым монстром, не уступающим в ненормальности вездесущим аркобалено. В глазах Тсунаеши он был не более чем очередной убийца. Она видела гнилую суть этого человека насквозь и иногда поражалась, почему этого не видит девятый. Но потом вспоминала, что дон Тимотео тоже не образец благочестия. Ей оставалось лишь надеяться, что хранителей дождя, солнца и тумана поблизости нет. Те, даже минимум приличий проявить не могли. — День добрый, сеньорита Тсунаёши, Емитсу, — в голосе мужчины не было и капли радушного приветствия, лишь тонна недовольства и скрытая угроза, которую уловила не только Тсуна. Емитсу снова сжал руку на плече дочери, словно предостерегая ее от опрометчивых действий, но Тсунаёши и без него знала, в каком шатком положении они находятся. Мысль о том, что от ее действий зависят жизни ее семьи и людей CEDEF, висела над ней дамокловым мечом. Емитсу был предельно честен с ней и признался, что у него нет сил противостоять дону Тимотео. Им остается лишь склонить голову, подчиниться, и надеяться, что ситуация как-нибудь сама разрядится. Тсуна чаяни отца не поддерживала, но и не мешала ему об этом мечтать. Ей было больно от понимания того, что все ее слова, все ее мысли в ночь перед отъездом, оказались не просто истерикой, а правдой. Ее отец просто не видел выхода в спасении всех, и решил банально проплыть по течению, в надежде, что все его близкие останутся живы. Тоширо в его мыслях станет десятым, и это совсем неплохо. Ей же отводилась роль Внешнего советника, наследницы его места. Жаль, что все это было только в его мечтах, которые Тсуна не спешила развеивать. Эта вероятность уже сгорела до пепла и развеялась, как прах на ветру. И случилось это потому, что Савала Емитсу оказался слаб перед своим боссом, и не настоял на том, чтобы Тсуна жила вместе с ним, а не переехала в дом Вонголы. Отец искренне попросил прощения, и Тсуна его простила. У нее тоже были те, кого она ценила. Кем не хотела рисковать понапрасну. Она знала, что сделает все, лишь бы ее семья и такие люди, как Лар и Базиль, остались живы. Гордость была роскошью, которую она не могла себе позволить. И вот правая рука девятого Вонголы стояла перед ней, пронизывая ее взглядом, пока она перебирала его нити вероятности. Тсунаёши с трудом подавила гнев: подтверждая подсказки интуиции. Теперь она знала, кто виноват в том, что ее брат возможно станет десятым. Был ли это приказ девятого Вонголы? Насколько вообще ужасным человеком нужно быть, чтобы приказать казнить своих сыновей? И ладно, если Энрико заслужил, но… Массимо… Нет тот определенно не заслуживал такого… Может он и плохо соответствовал понятию «наследник», но можно было решить по-другому… Рука отца снова сжала ее плечо, напоминая о их беспомощности. Но девочка знала, что перед этим мужчиной слабость проявлять нельзя — слишком дорого это будет стоить. И в отличие от отца, она знала, что он ей ничего не сделает. По крайней мере, не сейчас. Поэтому она скинула руку отца и с мерзкой ухмылкой прошла мимо хранителя девятого поколения, даже не поздоровавшись. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, кто убил Массимо, лишая ее брата спокойной жизни, а ее — свободы. Осталось лишь понять, кто отдал приказ. — Ая-яй, — пропела Тсуна, — Как же так, как же так… Отец дернул ее за косу, призывая молчать. С его лица сошла вся краска. «Догадывается», — подумала Тсуна. «Знает», — шепнула интуиция. «Боится», — подсказал внутренний голос. Ее сила выдала мерзкие картинки смерти самого хранителя урагана, к сожалению, не такой близкой, как хотелось бы. А то она бы с удовольствием сообщила Койоту, сколько ему осталось, но пока не судьба. Но однажды, да… Однажды… Если представится такой случай, Тсуна отомстит за того веселого парня в гавайской рубашке. — Я велю подать чаю, — сообщил Койот. — Дон Тимотео скоро спустится к вам. Тсуна поморщилась при слове «чай» — любви к этому напитку у нее так и не появилось, но перечить не стала. В этом доме было положено пить чай, а она — заложник. Значит, будет пить то, что дают. — Принцесса! — Тсуна резко обернулась и радостно улыбнулась, позволяя крепко себя обнять. —Ганаук! — Тсуна обняла мужчину в ответ. Присутствие самого молодого хранителя девятого поколения заставило страх перед неизбежностью отступить. Он ничего не знал, а интуиция подсказывала, что ему вообще многое недоговаривали. — Я скучала. —Я тоже, моя леди, — Ганаук отступил и оглядел ее с ног до головы. — Выросла, похорошела… Прям невеста. —Кх-хм, — Емитсу сделал вид, что закашлялся. — Ганаук, моей дочери еще нет и десяти, ведите себя прилично. —Внешний советник, каждый думает в меру своей испорченности, — сурово произнес хранитель грозы, но его глаза смеялись. — Иметь младшую сестренку — это так здорово. —Она тебе в дочери годится, — отрезал Койот. —Кто на сколько себя ощущает, столько ему и будет. Мне всегда будет двадцать… Приятное было время. И вообще, Койот, у тебя было много дел, вот и займись ими, а с гостями, так уж и быть, останусь я. Хранитель урагана нахмурился, его взгляд, острый как лезвие бритвы, на мгновение задержался на Тсуне. Она не отвела глаз, встретив его безразличным, почти пустым взглядом, в котором читалась не детская усталость, а тяжесть преждевременно повзрослевшего человека. Затем она тихо вздохнула и отвернулась к окну, словно изучая узор на витраже. Любая попытка объяснений или оправданий была бессмысленна. Массимо, добрый и беззаботный Массимо, был мертв, и этот факт висел в воздухе невысказанным обвинением. Сейчас, когда ей предстояло жить под одной крышей с этими людьми, обострять конфликт было верхом недальновидности. Она должна была быть тенью, неслышным эхом, тем самым инструментом для достижения целей. Сама резиденция Вонголы, ее холодные мраморные полы и гулкие коридоры, источала скрытую угрозу. Каждая статуя, каждый портрет предка казались немыми свидетелями, готовыми в любой момент обернуться обвинителями. Дон Тимотео нуждался в ее даре, это было очевидно. Но его отеческая улыбка, его мягкий голос — все это было лишь тонким флером, прикрывавшим стальную хватку и холодный расчет. Он загнал себя в угол, и его взгляд, скользящий по ней, выдавал отчаяние человека, проигрывающего свою главную партию. Его сыновья, его плоть и кровь, его наследие — они либо мертвы, либо точат ножи, готовые вонзить их друг в друга и в него самого ради призрачной власти. Энрико и Массимо канули в лету. Занзас и Федерико были не лучше — дикий зверь и ядовитая змея, и последнему, она это знала, для победы была нужна именно она, ее сила, ее видения. Он прервал тягучую тишину, и его голос, нарочито мягкий, прозвучал как похоронный звон по ее обычной жизни. — Здравствуй, Тсунаёши-тян. Это так замечательно, что ты приехала… — он протянул к ней руки, и в этом жесте была вся та фальшь, что отравляла воздух вокруг. Тсуна медленно перевела на него взгляд. Ее глаза, казалось, видели не старого доброго дедушку, а все те кровавые нити, что вели от него к трупу Массимо, к страданиям брата, к ее собственному заточению здесь и сейчас. В ее ответе не было ни капли тепла, лишь ледяная, обезличенная констатация факта, от которой по спине пробежал холодок. — Да… — она сделала крошечную, почти незаметную паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе, — определенно. Это короткое слово прозвучало не как согласие, а как приговор. Приговор ей, ему и всем им. Началось.

***

С того момента, как она переступила порог, ее жизнь превратилась в череду однообразных, тягучих дней, похожих на болотную тину. Сначала еще теплились слабые огоньки связи с внешним миром: звонки матери и брату, редкие визиты отца дважды в неделю, полные тревожной нежности сообщения от Базиля, суровые, но поддерживающие звонки от Лар. И Тсуна держалась, цепляясь за эти ниточки. Но постепенно дни становились все более одинокими, стены резиденции — выше, а воздух — гуще. Ее изредка выпускали под присмотром, пару раз даже возили в город, но эти вылазки лишь подчеркивали ее положение почетной пленницы. Вечерами она изредка общалась с Ганауком, который тайком от всех учил ее основам рукопашного боя, или с Висконти, показывавшим, как надо стрелять, чтобы остаться при своих конечностях. С остальными хранителями дистанция оставалась непреодолимой. Каждый видел в ней инструмент, ценный артефакт — и она, стиснув зубы, училась платить им той же монетой. А потом наступил октябрь. К тому времени она прожила в резиденции почти пять месяцев, и последние два из них все больше походили на мягкую, бархатистую изоляцию. Даже горничные, эти немые тени, стали попадаться на глаза все реже. Ее редко оставляли одну; почти всегда рядом был Ганаук или Висконти — то ли охрана, то ли надзиратели. Но в тот день все было иначе. Она была совершенно одна. Тсуна медленно бродила по осеннему саду, кутаясь в темно-синее пончо. Воздух был холодным и влажным, предвещая скорый дождь. Она наблюдала, как багряные и золотые листья, словно предчувствуя недоброе, торопливо кружатся в прощальном танце. Внутри все ныло от смутной тревоги. Она попыталась заглянуть в свои собственные нити, но сила, истощенная постоянными «просьбами» Дона Тимотео, отзывалась тягуче и лениво, словно засыпающая змея. «Черт», — мысленно выругалась она, чувствуя, как нарастает беспомощность. Именно в этот миг ее пронзило — не смутное предчувствие, а точный, острый, как удар иглы, импульс опасности. Тсуна резко обернулась. В нескольких шагах от нее, нарушая унылую гармонию сада, стоял незнакомец. Высокий, тощий, в безупречно сидящем сером плаще. Его волосы были гладко зачесаны назад, а стекла очков холодно блестели в тусклом свете. Поймав ее взгляд, он не смутился. Напротив, его губы медленно расплылись в беззвучном, холодном оскале, в котором не было ни капли тепла. — Вам что-то нужно? — ее голос прозвучал ровно, без тряски. Итальянский за эти месяцы стал почти родным. Незнакомец оценивающе посмотрел на нее, его взгляд скользнул по ней с головы до ног. —Если я не ошибаюсь, вы — сеньорита Тсунаёши? — его голос был низким, вежливым и до смерти холодным. В нем слышался легкий акцент, который она не смогла опознать. Внутри у нее все оборвалось. Интуиция, до этого ворчавшая, взревела в панике, требуя бежать, кричать, делать что угодно. Внутренний голос захлебывался в истеричном шепоте: «Опасность!» —Не ошибаетесь, — она машинально отступила на шаг, увеличивая дистанцию. Ее пятки наткнулись на корень дерева. — Вам что-то нужно? Уголки его губ поползли еще выше. —О, не тревожьтесь, — он сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее. — Я не причиню вам вреда. Тсуна мысленно усмехнулась, и эта усмешка была полна горечи. Ей никто не причинял вреда. От «вреда» есть защита. От «пользы», которую ей якобы предоставляли, спасения не было. — Я не боюсь, — ее голос прозвучал тише, но тверже. Она отбросила полы пончо, освобождая руки. — Но я вынуждена вас покинуть. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и быстрым, почти бегущим шагом направилась к черному ходу, спиной чувствуя его пристальный, тяжелый взгляд. Этот мужчина пугал ее не просто так. Он пугал ее тем, что был новым, незнакомым элементом в выстроенной клетке ее жизни. И появление чего-то нового в ее тщательно контролируемом мире всегда сулило лишь одно — перемены к худшему.

***

Она ворвалась в дом, сердце колотилось где-то в горле. Ноги сами понесли ее по знакомым коридорам, минуя кухню, где горничные замерли, удивленно глядя на промчавшуюся вихрем девочку. Заперев дверь своей комнаты, Тсуна прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Надо было предупредить. Сейчас. Пальцы дрожали, когда она набирала номер Лар. Долгие гудки, а потом — мертвая тишина. Отец — «вне зоны доступа». Базиль — телефон отключен. Интуиция, та самая, что сейчас визжала в панике, категорически запрещала звонить кому-либо еще из CEDEF. Она осталась одна. Совсем одна. Внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. —Сеньорита Савада? Это Марчелла. Вас срочно требует дон Тимотео. В кабинете. Ледяная волна прокатилась по спине. Слишком быстро. Слишком скоро. —Сейчас буду! — голос прозвучал хрипло. Тсуна действовала на автомате, движимая внутренней тревогой. Джинсы, футболка, кроссовки — все, что не сковывало движений. Пальцы снова сомкнулись на телефоне. Сообщение Базилю должно было быть коротким, и понятным только им двоим: «Увозят. Не верь никому, кроме Лар. Ищи по пламени.» Он поймет. Их связь, тонкая нить между Хранителем и тем, кого он выбрал защищать, была их последней надеждой. Они тренировались определять местоположение по связи. Оставался лишь вопрос… Насколько далеко ее увезут и хватит ли сил. Выходя из комнаты, она отправила второе сообщение — Лар. Оно было еще короче и мрачнее, похоже на предсмертную записку: «Береги Базиля. Прости.» Больше времени не было. Остановившись на мгновение в укромной нише, Тсуна разобрала телефон. Вспыхнули сим-карта и флешка, запахло паленым пластиком. Она никогда не расставалась с телефоном, с него нельзя было звонить, только писать смс, которые могли проверить. Она никогда не писала с него что-то больше, чем нытье о том, что ее никуда не выпускают. Никаких чувств, никаких эмоций… Чтобы не выдать своих привязанностей, отношения к некоторым людям. Оплавившиеся остатки она затолкала в землю в кадке с пальмой. Ее рука потянулась к холодному металлу кулона на груди — подарку Лар. Тяжелый, с черепами и стилизованными крыльями, он был красивым и смертоносным. Легкое нажатие на скрытый механизм — и из-под крыла одного из черепов бесшумно выскользнуло тонкое, острое лезвие, чуть толще чем шило. Она умела им пользоваться. Лар научила. Спрятав лезвие и поправив кулон поверх футболки, она сделала глубокий вдох. Для всех это была семейная реликвия ее матери, которую она обещала носить как амулет от бед. Для итальянцев слово мать было святое, поэтому девочка надеялась, что украшение не отнимут. Перед массивной дверью кабинета дона Тимотео она на секунду замерла, словно прислушиваясь к тишине за ней. Потом постучала. Слишком тихо. Еще раз — уже громче, костяшками пальцев, чувствуя, как дерево отзывается глухим стуком. Ее ладонь была влажной, но голос, когда она произнесла, прозвучал на удивление ровно: —Входите.

***

Дверь распахнулась беззвучно, словно ее ждали. Взгляд Тсуны скользнул по ухмыляющемуся блондину и лишь затем — по лицу дона Тимотео. Его улыбка была отполированной маской, за которой скрывалась стальная воля. — Проходи, Тсунаёши-тян. Познакомься, это Олафф Разетти. Я обратился к нему за помощью. — Голос старика был мягким, как удар тупым ножом. — И при чем тут я? — собственный голос прозвучал для Тсуны глухо и отчужденно. Она не собиралась притворяться. Притворство было бессмысленным перед тем, кто видел тебя насквозь. —Я беспокоюсь. — Дон Тимотео пытался говорить с участием, с пониманием, но ни того, ни другого в нем не было с момента рождения, — Твоя сила стала слишком непостоянной, ты стала чаще ошибаться… Я не укоряю тебя, но… Тсуна поджала губы, слушая его в пол-уха. Она молчала о многом осознанно, и старик это знал. —Я вам уже говорила: не все, что я вижу, я могу сказать. Есть события, которые должны произойти. —Но ты даже не пробовала, — Тимотео встал. — Если ты скажешь, кто будет лучшим десятым, что от этого изменится? —Мне не нравится этот разговор, — Тсуна смотрела в пол, скрывая гнев. — И я не хочу об этом говорить при посторонних. —Позвольте сказать, сеньорита, я не посторонний, — вмешался Разетти. — Я хочу вам помочь. Дон Тимотео сообщил, что ваша сила отнимает у вас слишком много энергии… Тсуна бросила на старика быстрый взгляд, но тот лишь улыбался своей каменной улыбкой. Интуиция, притихшая и подавленная, шептала лишь одно: «Сопротивляться бесполезно». — Возможно, — ее собственный голос прозвучал надменно и холодно, будто принадлежал кому-то другому. — Но вы меня вряд ли сможете заинтересовать. Я не нуждаюсь в помощи. — Я специализируюсь на исследовании уникальных способностей, — не моргнув глазом, парировал Разетти. — Ваш дар бесценен. Позвольте нам его изучить. Тсуна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ловушка захлопывалась. —Тсунаёши-тян, я прошу тебя поехать с сеньором Разетти, — Тимотео продолжал улыбаться. — С Емитсу я все согласовал. Тебе нечего бояться. «Врет», — грубо вклинился внутренний голос. —Я доверяю сеньору Разетти, — снова солгал дон. «Я бы не доверил ему и кошку». —Твоя сила нестабильна — это может быть опасно. «Ты слишком много скрываешь — это нужно исправить». —Мне нужно собраться, — предприняла последнюю попытку Тсуна. —Горничная уже собрала все необходимое. Где твой телефон? —Я… случайно уронила его в пруд… — Ее с подозрением оглядели, но телефона при ней не было. —Ничего страшного. По твоему возвращению тебя будет ждать новый. «Если по возвращению он тебе понадобится».

***

Кровь гудела в висках, но тело было ватным, силы покидали ее. Интуиция, обычно неистовая, теперь лишь устало констатировала факт: смертельной опасности прямо сейчас нет. Ее не убьют. С ней сделают что-то другое, что-то хуже. И она ничего не могла с этим поделать. В машину она села сама, с ощущением, что ее конечности движутся по чужой воле. Когда резиденция Вонголы скрылась из виду, Разетти перестал притворяться и замолчал. Дорога тянулась мучительно долго, превращаясь в бесконечный коридор, ведущий в никуда. — Дальше, сеньорита, вам придется ехать с завязанными глазами, — он достал из бардачка шелковый платок. — Ради вашей же безопасности. Тсуна молча позволила завязать себе глаза. Парфюм, въевшийся в ткань, вызывал тошноту. Дальше — смена машин, тряска, звук парома, еще одна машина. Ее мир сузился до запаха духов, шума мотора и собственного учащенного дыхания. Желание вырваться, дернуть ручку, броситься прочь, возникало снова и снова, но ее тело не слушалось, парализованное осознанием полного бессилия. Дон Тимотео нашел бы ее. Всегда. — Почти на месте, — голос Разетти прозвучал совсем рядом, разрушая гнетущее молчание. В нем слышалась удовлетворенная ухмылка.

***

Место, куда ее привезли, встретило ее не просто запахом, а густой, липкой смесью антисептика, человеческого пота, страха и подпорченной крови. Этот микс въедался в слизистую, вызывая рвотный позыв. С нее грубо сдернули повязку, едва тяжелая металлическая дверь с глухим лязгом захлопнулась, навсегда отсекая внешний мир. Перед ней зиял стерильный, ярко освещенный белый коридор, уходящий в бесконечность. Каждые несколько метров в потолке были вмонтированы камеры, их черные зрачки безразлично следили за ней. Они шли, их шаги гулко отдавались в гробовой тишине, мимо одинаковых дверей с табличками «Лаборатория 4Б», «Карантин», «Склад образцов». Они спустились на лифте, и Тсуне показалось, что они опустились в самое чрево ада. У нее сложилось стойкое, давящее ощущение, что они блуждают по лабиринту без выхода, созданному безумцем. — Тебе будет разрешено перемещаться по этому этажу. Я предоставлю тебе схему, — голос Разетти был ровным, лишенным всякой теплоты. — Я не припоминаю, чтобы разрешала вам переходить на «ты», — выдавила Тсуна, сжимая кулаки в карманах. Он остановился и медленно повернулся к ней. Его взгляд был холодным, как скальпель. —Ты находишься на моей территории. Здесь с тобой будут обращаться так, как я посчитаю нужным. Ясно? Горло сжалось, но она кивнула, глотая ком унижения. —Да. Обращайтесь, как вам угодно. — Вот и славно. Но, так уж и быть, я буду почтителен, принцесса, — последнее слово он произнес с такой сладкой, ядовитой издевкой, что Тсуна почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Ее привели в просторное помещение, заставленное компьютерами и мерцающими мониторами. Воздух был насыщен запахом озона и… чем-то сладковато-приторным. За одним из столов, уткнувшись в экран, сидел молодой мужчина лет двадцати пяти и яростно стучал по клавиатуре. За другим — женщина в белом халате, с огненно-рыжими волосами, собранными в тугой пучок. От нее исходила такая аура самодовольной жестокости, что интуиция Тсуны взвыла в панике, требуя бежать, пока не поздно. — Олафф, ты, как всегда, оперативен, — женщина поднялась и плавно подошла к ним, ее каблуки отстукивали четкий ритм по кафельному полу. — Сеньорита Тсунаёши, это доктор Николетта. В мое отсутствие все ваши вопросы задавайте ей. Тсуна молча кивнула, стараясь даже не дышать рядом с этой женщиной. Она на мгновение позволила себе скользнуть по нитям ее будущего и увидела кровавую баню, растянутую во времени. Это зрелище вызывало не ужас, а леденящую душу уверенность: расплата неминуема. — Так вот она какая, девочка, ради которой старик Вонгола столько лет держал оборону? — Николетта присела перед ней, и Тсуна увидела в ее глазах неподдельный, жадный интерес коллекционера, нашедшего редкий экспонат. — Олафф, ты гений! — Если бы он так ее «оберегал», мы бы сейчас здесь не стояли, — не отрываясь от монитора, бросил парень. Его пальцы продолжали порхать над клавиатурой. — Зови меня Зеро. — Дон Тимотео сопротивлялся… ну, целых две недели, — с насмешкой продолжил Разетти. — Но я просто напомнил ему о некоторых взаимных обязательствах. Да и, похоже, наша юная провидица его изрядно подвела в последнее время… Тсуна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она была всего лишь разменной монетой, вещью, которую передают из рук в руки. — Ничего, дорогая, — Николетта с притворной нежностью потрепала ее по волосам, и Тсуна едва сдержала вздрагивание. — Пару месяцев от силы, и ты вернешься к своему «дедушке». Но тебе придется хорошенько постараться. — В… в чем? — ее голос дрогнул, и она позволила этому страху быть заметным. Пусть думают, что она сломлена. — А в том, чтобы быть умницей и делать все, что тебе скажут, — ехидно вставил Зеро, наконец оторвавшись от экрана. Его ухмылка была отвратительной. — Даже больно не будет. По крайней мере, не сразу. — Вы здесь — гость, сеньорита Тсунаеши, — добавил Разетти. — Вот только покинуть наше гостеприимство вам не удастся. Но я слышал, вы невероятно терпеливы. Так что… потерпите. В этот момент Тсуна с абсолютной ясностью представила, как перерезает ему глотку тем самым лезвием, что было спрятано у нее на груди. Лар научила ее верному движению. И с каждой секундой, Тсуна верила, что ее рука не дрогнет. — Пойдем, я покажу тебе твою комнату, — Николетта взяла ее за локоть и повела по коридору. — У нас тут строгий распорядок. Изучишь его — будет проще. Перемещаться можно почти свободно, но только в пределах этого этажа. И помни: Олафф добр и снисходителен ровно до тех пор, пока ты не нарушаешь установленные правила. Уяснила? — Да, — прошептала Тсуна. — Здесь живут сотрудники. Основная работа кипит на нижних уровнях. После девяти вечера прогулки не приветствуются — народ у нас… увлекающийся, а ты особа ценная. Она остановилась у одной из многочисленных одинаковых дверей. Комната внутри была стерильной и пустой: голая кровать с тонким матрасом, тумбочка, шкаф-купе и бездушное зеркало из полированного металла. Ни окон, ни намека на уют. Все поверхности — пластик и сталь, холодные и легко моющиеся. — Чем именно здесь занимаются? — спросила Тсуна, уже зная, что услышит в ответ ложь. — Это передовой медицинский исследовательский центр, — Николетта широко улыбнулась. — Мы изучаем редкие генетические заболевания и разрабатываем методы их лечения. Нижние этажи — зона строгого карантина. Вирусы, знаешь ли, опасная штука. Посторонним туда вход воспрещен. «Врет», — беззвучно прошипел ее внутренний голос. Это была не клиника. Это была скотобойня, прикрытая белыми халатами. — И постарайся поменьше болтать с персоналом. Имя свое никому не называй. — А как же мне называться? — Ммм… — она прищурилась. — Будешь «Эйс». От английского Ace of Trumps. Козырной туз. — Это слишком, — Тсуна села на край кровати, пружины жалобно заскрипели. — Я не козырной туз. Я, в лучшем случае, шестерка бубновая. Что… что со мной будут делать? — Ничего такого, — женщина махнула рукой. — Сдашь немного крови, поделишься своим уникальным пламенем для анализов. Мы проведем ряд безболезненных тестов, и очень скоро ты вернешься к своему любимому дедушке. — Любимому дедушке? — она прошептала, и в этот миг ее сердце стало черным и холодным. Она поклялась себе, что сделает все, чтобы отправить этого старика в ад, даже если ей придется отправиться туда же вместе с ним. — Ну, если вдруг тебе у нас понравится — оставайся. Осваивайся. Ужин через час. Это карта этажа. И, дорогая, без дела по коридорам не шляйся. Охраны тут много, и не все они… стабильны, — снова повторила женщина. Когда дверь закрылась, Тсуна попыталась нырнуть в омут своего подсознания, найти хоть какую-то зацепку, нить, ведущую к спасению. Но будущее было окутано густым, непроглядным туманом, словно сама Судьба отвернулась от этого места. Или судьба отвернулась от нее решив, что все шансы на спасение все равно исчерпаны? Тсуна снова попыталась, но ее тело пронзила боль. Нити ее вероятностей нестабильно мерцали, словно предрекая конец. Туман застилал все вокруг в ее голове. Такое было впервые и об этом стоило бы подумать, но Тсунаеши безумно устала. Нужно было поесть и отдохнуть немного, понять куда она попала. И в конце-концов нити вероятностей других по-прежнему были перед ней как на ладони. Ее же будущее не менялось годами, так что вряд ли изменится сейчас. Тсуна вышла из комнаты, сверяясь с планом. Первым на ее пути встал охранник, его поза выдавала бдительность. — Вы потерялись, сеньорита? — его голос был нейтральным, но взгляд — оценивающим. — Нет. Я ищу столовую, — ответила она, стараясь звучать как можно более безразлично. Столовая оказалась полупустой. Но нескольких беглых взглядов, брошенных на сидящих там людей, хватило, чтобы ее пронзила знакомая ледяная дрожь. Кровь, разорванные внутренности, пустые глазницы — видения, которые преследовали ее годами. Но когда ее взгляд встретился с взглядом Олаффа Разетти, сидевшего в стороне, она поняла главное: здесь ее не просто используют. Здесь ее хотят сломать. Не тело — его щадили, — а душу. Уничтожить в ней все человеческое. Ее дни начали течь по заведомо чудовищному распорядку. Утро начиналось в шесть с резкого сигнала. Поначалу она в ужасе ждала физических пыток, но реальность оказалась изощреннее. Сидя в своей камере-комнате, она слышала доносившиеся сквозь стены приглушенные визги, отборный мат охранников, спокойные, деловые голоса «ученых». Увидеть воочию то, что они творят, она могла и без этого — достаточно было на мгновение коснуться их грязных, перекрученных нитей. Пропуская через себя их чувства — холодную брезгливость, абсолютное равнодушие, а у некоторых и сладострастное удовольствие от чужой агонии, — ее выворачивало наизнанку. После того как она впервые заглянула в будущее Николетты, Тсуна два дня не могла проглотить ни крошки, а вода подступала к горлу кислотной волной. А когда она поняла сущность Зеро, ей захотелось лишь одного — чтобы все это поскорее закончилось. Навсегда. Единственным относительным убежищем стал для нее кабинет Разетти. Его интересовала лишь голограмма на мониторе, кривая графика, сухие цифры отчета. На жертв он смотрел с холодным, научным любопытством, как энтомолог на насекомое, приколотое булавкой. Рядом с ним она не тонула в водовороте чужих садистских эмоций. Ее не пытали в классическом понимании. Нет. Они планомерно, шаг за шагом, стирали в ней мораль, превращая в такой же инструмент, какими были они сами. — Я не могу больше, — на пятый день что-то внутри нее надломилось, и эти слова вырвались сами, тихие и безнадежные. — Я не могу. — Что случилось, сеньорита Тсунаёши? — Олафф повернулся к ней, его лицо выражало вежливую озабоченность. Он взял ее руку, и его прикосновение было прохладным и безжизненным. — Вы, кажется, переутомились. Отдали слишком много пламени для сегодняшних тестов… — То, что вы здесь делаете… это ужасно! Я не могу этого больше видеть! — ее голос сорвался на крик, в котором была и детская обида, и взрослое отчаяние. — Это наука, сеньорита, — Разетти покачал головой с видом огорченного ментора и кивнул Зеро. — Жертвы во имя прогресса неизбежны. — Вы убийцы! — ей было уже все равно. Перед глазами стояли кровь, тела, которые еще недавно дышали, плакали, просили пощады. Перед ней стояли глаза детей ненамного младше или старше ее, которым была отведена роль подопытных крыс. Резкая боль в плече, и мир поплыл, расплываясь в липкую, серую пелену. — Поспите. Уверен, когда ваши силы восстановятся, вы посмотрите на вещи иначе и… поймете нас, — его голос донесся будто из-под толщи воды. Ей снился сон. В нем кто-то — с глазами ее брата, голосом Лар и улыбкой Базиля — умолял ее не сдаваться, твердил, что она нужна, что должна бороться. «Тсуна! Не смей сдаваться!» — пламя взметнулось в ней, моментально восполняя дефицит. Резкий толчок. Она с глухим стуком свалилась с койки, ударившись почти виском о край тумбочки. Белый свет ламп бил в глаза. Она была в главной лаборатории. Здесь, под монотонный гул аппаратов, у нее выкачивали пламя, брали тюбик за тюбиком крови, заставляли часами смотреть в будущее этих безумных «ученых». И она смотрела. И лгала. Потому что все, что она видела в их вероятностях, — это один и тот же финал: насильственная смерть. И она знала, что так или иначе станет ее соучастницей. — Проснулась, наша ясновидящая? — Тсуна зажмурилась, не поворачиваясь. Она уже почти разучилась бояться. Страх в ней методично вытравливали, заменяя его леденящим безразличием. За ее спиной стоял Зеро, и от одного его присутствия становилось тошно. — Ты вчера изрядно подпортила нам статистику. Босс недоволен. Ее резко дернули за рукав и посадили на стул. Она безучастно смотрела на свои руки, испещренные точечными следами от игл. — Почему вы, неразумные дети, всегда ставите свою сиюминутную жалость выше великих целей прогресса? — его голос был сладок и ядовит. — Вы должны быть счастливы, что вносите вклад в будущее! Вот и он, — Зеро кивнул куда-то вглубь лаборатории, — почему-то не испытывает благодарности, хотя мы дарим ему силу. Тсуна повернула голову. На операционном столе, опутанный проводами и трубками, лежал мальчик лет десяти. Его грудь была оголена, кожа покрыта липкими датчиками. В одну руку ему медленно вливали чью-то кровь, в другую, через специальный инжектор, впускали сжатую, ярко-оранжевую струйку ее пламени. Все его тело билось в конвульсиях, на лбу выступила испарина. — Ему больно! — Тсуна инстинктивно рванулась вперед, но Зеро грубо перехватил ее, сжав предплечье так, что кости затрещали. — Не упрощай. Он справится. А вот ты… вряд ли справишься, если наш патрон окончательно выйдет из себя. — Вы не можете меня убить, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. — Дон Тимотео… — Этот благочестивый старик, — перебил он ее, — в своем письменном распоряжении не уточнил, в какой именно целостности ты должна быть ему возвращена. Уверяю тебя, даже без рук и ног ты сохранишь свою главную ценность — способность что-то там пророчить. Он не шутил. В его глазах она читала лишь холодный, практичный расчет. — Ну что, продолжим упрямиться? — его ладонь легла ей на спину между лопаток и медленно, сладострастно поползла вниз. — Нет, — это слово вырвалось хриплым, отрешенным выдохом. В нем не было ни капитуляции, ни согласия. Лишь пустота. — Жаль, — он с разочарованием вздохнул. — Строптивых так весело ломать. Жаль, что ты «принцесса». С тобой можно было бы… повеселиться куда больше. Тсуна сглотнула ком, подступивший к горлу. — Я… могу вернуться в свою комнату? — Можешь. Пока я в милостивом настроении. Она бросила последний, полный бессильной ярости взгляд на искаженное болью лицо мальчика и вышла. Ноги подкашивались, тело покрылось липким, холодным потом. Ей снова, с невыразимой остротой, захотелось, чтобы все это просто закончилось. Чтобы ее не стало. Следующую неделю она прожила в состоянии эмоционального вакуума. Ее сила, и без того истощенная, начала давать серьезные сбои, отзываясь вяло и с опозданием. В пятницу ее мучители решили поставить новый, показательный эксперимент. Когда она в очередной раз отказалась «сотрудничать» с Николеттой, те ввели в лабораторию маленькую, тщедушную девочку лет шести. Светлые волосы, вздернутый носик… она была ужасающе похожа на Тоширо. — Эйс, давай, работай, — Зеро с силой надавил на ее плечи, усаживая перед монитором. — Взгляни на этот юный «материал». Нам нужно понять, как сделать процесс инъекции пламени более… эффективным. — Я не могу, — Тсуна зажмурилась, прижимая руки к лицу, пытаясь отгородиться от реальности. — Если не сделаешь, я продемонстрирую тебе основы поведенческой психологии, — голос Николетты прозвучал весело. Раздался хлопок, и девочка с визгом рухнула на пол, хватаясь за простреленную ногу. — Ну же, дорогая! Тсуна, рыдая, провалилась в подсознание ребенка. И не увидела там ничего, кроме быстро гаснущей, короткой ниточки… — Тфу, черт! Кончилась! — с досадой воскликнула Николетта. — Рал! Тащи следующего! — Затем она повернулась к Тсуне, и ее улыбка стала ледяной. — Запомни: в следующий раз, когда ты откажешься сотрудничать, пулю получаешь ты. Поняла, милая? В следующий раз Тсуна, не глядя, послушно заглянула в вероятности худого, черноволосого мальчика в очках и монотонно сообщила, что шанс выживания при предлагаемом методе — четыре процента. Они скрупулезно выполнили все ее указания. Тело ребенка, не выдержав нагрузки, сгорело заживо в чужом, неукротимом пламени, которое когда-то было ее частью. Эти твари не сдавались. Теперь отказ Тсуны стоил кому-то жизни. Каждый ее протест они оплачивали чужой смертью у нее на глазах. Потом, в качестве «воспитательной меры», ее на двое суток запирали в общем помещении, где содержали других детей — тех самых, кого пытались «улучшить» с помощью ее пламени. Их оставалось человек двадцать. Они смотрели на нее горящими от ненависти и страха глазами загнанных, изувеченных зверьков. Они видели в ней не жертву, а причину своих страданий. — Познакомься с «биоматериалом», на который твой дорогой дедушка не жалеет средств, — цинично бросил Зеро, захлопывая дверь. — Побудь с ними. Вдруг проникнешься общей идеей и поймешь, насколько твое упрямство глупо и бесперспективно. Дверь захлопнулась. Тсуна понимала, что боится. Боится не боли, а этой немой, обвиняющей ненависти. Детям не докажешь, что она такая же пленница. А может не стоит ничего доказывать? Насколько она ценнее их? Насколько быстро оборвется ее жизнь, если они накинуться на нее всей разъяренной толпой? Будет ли это больнее, чем все то, что случилось с ней за последний месяц? Тсунаеши вздохнула и смиренно прикрыла глаза, решив, что борьба в ее положении это никому не нужная роскошь. Лучше бы все вообще застыть, что все закончилось побыстрее. — Ку-фу-фу-фу… И тебя бросили в эту общую яму? — раздался насмешливый, немного гнусавый голос из угла. — Какая ирония. Идиотка, надо было драться, пока была на свободе. Теперь твой удел — быть расходным материалом. Как и всех нас. Тсуне не надо было открывать глаза, чтобы знать, кто сидит на самой дальней кровати и с презрением во взгляде смотрит на нее. Рокудо Мукуро, почти идеальный подопытный материал. Тот кто несмотря на все пытки становится только сильнее. И тот кто по ощущениям больше всех презирает ее. Но вот он встал, подошел к ней. Его рука до боли сжала ее предплечье и потянула в сторону кровати. — Не трогайте. Под моей защитой. — Мукуро-сама, она этого не заслуживает, бьен! — У кого-то есть желание поспорить с моим решением? Желающих не нашлось, дети расступались, пропуская их и вот Тсуна уже падает на старую прудинистую кровать. — Поменьше болтай. Сделай вид, что тебя здесь вообще нет. — Я не могу тебя доверять, — награни слышимости прошептала Тсуна. — Как будто у тебя есть какие-то варианты.

***

Через два дня ее, окончательно опустошенную, бледную как полотно, вернули в её комнату-камеру. Тсуна больше не хотела ничего для себя: в ней окончательно что-то надломилось. Единственным желанием, тлеющим в глубине души, стало спасти этих детей. Любой ценой. С этого дня Тсуна начала жить на износ. Она внешне покорно помогала мучителям, но параллельно, ценой невероятных усилий, пробиваясь через туман в своей голове, просматривала вероятности, запоминала каждое лицо, каждый цифровой код на дверях, расписание смен охраны и графики поставок. Однажды, блуждая по разрешенным коридорам, она наткнулась на неприметную дверь с табличкой «Хим. хран. №3» и намертво вбила в память ее расположение. Она знала все. Голова раскалывалась от перегруза, но она не останавливалась. И в какой-то момент, вопреки всей осторожности, судьба подарила ей шанс. Николетта, вызванная срочным звонком, на несколько минут оставила ее одну в лаборатории. А на столе, рядом с клавиатурой, лежал телефон. Всего одна камера, слепая зона. Сердце бешено заколотилось. Дождавшись, когда объектив повернулся в другую сторону, она рванулась к столу, схватила аппарат и одним быстрым, слепым движением набрала единственное, самое важное сообщение: «Три дня. Найди.» Телефон записанный на подкорку мозга, звук отправки и тут же удаление смс из памяти. Шаги в коридоре! Она не успевала положить телефон на место. Притворившись, что поправляет шнурок, она уронила его на пол и легким пинком ноги закатила глубоко под стол, в пыльную тень. Когда дверь распахнулась и на пороге появился Зеро, она уже лежала на койке, притворяясь спящей, и получила за это очередную порцию унизительных угроз и обещаний «возобновить знакомство с биоматериалом». Ей было все равно. Война была объявлена. Теперь осталось ее либо выиграть, либо проиграть.