Мост

      Ненавижу чувствовать себя собачкой на поводке или заключенным на выгуле. Но мои пожелания в данный момент не учитываются. Держусь немного позади родителей, выражая обиду. Мало того, что после моего признания уже неделю то мать, то отец забирают меня после школы, так еще и повели сегодня к мозгоправу на прием. Мне этот, культурно выражаясь, «врач» весь мозг выклевал: «Это из-за того, что Вас отвергали девушки, Вам хотелось получать больше внимания от отца или брата…» Я ни разу не влюблялся в девушку, и меня отвергли всего один раз — в телестудии. Я всегда проводил время с отцом — ровно столько же, сколько и с матерью, а брата у меня отродясь не было. Скажу даже больше, мне никогда и не хотелось иметь его или сестренку, даже мысль такая не заносилась в мою шальную голову. Но эта горе-доктор прописала мне какие-то успокоительные таблетки и посоветовала еще больше времени проводить с семьей. Теперь я и в туалет хожу в сопровождении. Только в кафе — не дома, конечно, там мне позволено оставаться в гордом одиночестве, однако даже в такой милой поблажке я не вижу особого улучшения моего плачевного положения. А еще я под домашним арестом: никаких прогулок с друзьями и несогласованных с родителями выходов из квартиры. Теперь папа и мама дружно проверяют расписание моих занятий и расписывают каждую секунду оставшегося после школы времени. Не удивлюсь, если они просматривают ссылки в Интернете, по которым я заходил, и прослушивают телефон.       Первые дни я пытался объяснить им, какой паранойей они страдают. Через пару суток стал делать вид, что «очнулся от глупостей», что влюбился по уши то в блондинку, то в брюнетку, то в шатенку, но мою неискусную ложь раскрыли, и теперь мне только и остается, что смириться и наплевать — потерпеть… Когда-нибудь им же должно надоесть, я надеюсь… Вот я и мирюсь с царствованием идиотизма в моей и без того не самой нормальной семье. Хорошо, что про мою попытку самоубийства они хотя бы не знают — представляю, что было бы тогда…       Я сунул руки в карманы и угнетенно сгорбился больше обычного. А ведь неделю назад у меня было намного б…       — Эмир! — послышалось мне тихо-тихо…       Показалось?       Я остановился и огляделся. Толпа снующих туда-сюда людей, ни просвета. Точно показалось.       — Эмир! — прозвучало уже чуть громче.       — Эмир, что такое? — повернулись родители. — Почему ты остановился?       Мало Эмиров в округе, что ли? С чего это я веду себя как помешанный?..       И я пошел вперед, приглаживая челку. Стоит признаться хотя бы самому себе, я очень скучаю по…       Кто-то до боли ухватил за запястье и дернул на себя. Я поднял глаза — Олег?! С мукой в глазах, он нахмуренно смотрел на меня с высоты своего выдающегося роста. Ни за что бы не подумал, что увижу когда-нибудь у него такое выражение лица.       — Олег! Ты что… как… каким боком вообще? — обрадовано завопил я. Слова слетали с губ сами собой, забывая прихватить с собой скудный смысл.       Не успел он открыть рот, как из-за моей спины вышли родители.       — Кто Вы такой? — Отец предпринял попытку вытянуть меня из рук Олега, но с его мертвой хваткой было трудно что-то поделать. — Отпустите Эмира немедленно, мы не разрешаем ему сейчас общаться с друзьями…       — Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?       — Нет, — с мольбой покачал головой я.       — Он не хочет, — чинно передал моему отцу Олег.       — Эмир, отойди от него! — подключилась мать.       Недавно заметил: кто бы что мне ни приказывал, я не хочу и не люблю исполнять чужую волю, противостоящую моей собственной; Олег же — исключение из правил. Его хочется слушаться, как собаке нравится исполнять приказы своего любимого хозяина. Потому что никто не умеет давать распоряжения так, как умеет это он.       — Нет, — посмелел и сам ответил я.       — Эмир! — воскликнула мама.       — Нет! — повторил я, сжимая рукава куртки Олега. Только бы она опять не начала старую песню…       — Так это он тебя заразил этой дурью? Ты понимаешь, что это болезнь, Эмир? Это не нормально, это…       Ну вот, а я так надеялся, что обойдется без этого…       — Норма — это то, что нормально для двух людей и более, — перебил я. Надоело слушать за целую неделю одно и то же.       — «Для двоих и более»? Эмир, мы тебя не так воспитывали! Людоедов тоже больше, чем двое, так же, как и всяких сектантов и сатанистов…       Круто! Великолепное сравнение! Очень приятно…       — Да ты в своем уме? — не выдержал я. — Кому плохо от того, какая у меня ориентация? Я не педофил, в конце концов, и не названный тобой сатанист, я не продаю людей на органы, никого не потрошу по ночам. Моя сущность никого, кроме как, по идеи, всего одного человека, касаться не должна и не касается. Более того, давайте дружно взглянем на факты. Мам, тебе не нравится то, какой я. Ты можешь отказаться от меня, можешь сделать вид, что со мной все как у всех, а можешь смириться. Я вас очень люблю. Но… — Блин, я ведь все-таки не герой сериала, чтобы сопли разводить литературы ради и в ущерб истине! — Но вы меня достали! Вы в курсе вообще, что Олег не дал мне покончить с жизнью неделю назад? Он не только меня спас, но и вас уберег — от чувства вины за мою добровольную гибель. Или примите меня такого, или… ну, или радуйтесь: тогда только формально будет у вас больной на голову сын! Я не знаю, что еще добавить. — Я всплеснул руками и испытал волну одушевления, почувствовав спиной живот Олега.       — Поехали? — спросил он на ухо в своей обычной непробивной манере.       — А куда?       — Куда захочешь.       Я горестно улыбнулся и кивнул.       — Подумайте, — бросил я родителям напоследок и пошел за Олегом. Вот и «Opel» у обочины. За две поездки я успел привыкнуть к этой машине, как и к самому Олегу за один вечер и одно утро.       Мы сели в машину, пристегнулись. Олег завел мотор.       — Куда тебя отвезти?       Я извернулся и прислонился макушкой к стеклу.       — Мне бы к тебе домой. Можно?       — Отчего же нельзя. Потерпи пятнадцать минут, и будем на месте.       Я смотрел в окно и освежал в памяти дорогу. Проезжая мимо знакомого моста, я благодарно ему улыбнулся, да и выглядел он куда дружелюбнее теперь, когда вокруг не ночь, а я не на грани. Телестудию я все же проигнорировал — не заслужила она пока моей положительной реакции.       «Opel» плавно лавировал меж машин и вскоре завернул на парковку. Лифт, седьмой этаж, дверь и карта. Все как в прошлый раз. Только теперь я вхожу сам, а не залетаю после толчка в спину. Освещение не включилось, но тут и так было светло от дневного света, заливающегося через окна в гостиную.       — У меня к тебе просьба. — Я сел на спинку дивана. — Странная, не по адресу, наверное, но все-таки…       — Рассказывай уже.       — Можешь меня подстричь?       — Могу. — Олег ответил сразу, не давая мне времени предугадать его ответ и поволноваться вдоволь. — Наконец решил избавиться от челки? — Он опустился рядом и достал сигарету. — Я улавливаю причину; поправишь, если ошибусь: закрывает глаза, да?       Олег закурил, поглядывая на мое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа.       Не знаю, почему я так решил, но во мне нарастала уверенность, что Олег просто не умеет говорить что-то настолько прямо, чтобы не следить за моей реакцией на его слова. Не зря он ищет людей, способных заглядывать слушателям в души, и успешно таковых находит. Он слишком глубокий человек, чтобы ничего не подразумевать.       — Захотелось видеть солнце в цвете.       Левый уголок его рта дернулся вверх, и Олег сделал глубокую затяжку.       — Пошли.       Я последовал за ним в ванную. На ходу Олег прихватил высокий черный табурет и по-театральному торжественно водрузил его на кафель в ванной напротив большого зеркала.       — Не упади, смотри.       Он вышел из ванной комнаты и вернул со стальными ножницами в руке.       Я неловко уселся. Табурет качнулся, но не опрокинулся. Я, как птица на насесте, вцепился в сиденье ногтями и придал лицу невозмутимости. Глубоко вздохнув, я закрыл глаза. Шум воды из крана… Зубчики холодной и влажной расчески случайно коснулись лба, и я вздрогнул. Запах сигаретного дыма смешивался с одеколоном — я скучал по этому аромату. Замерзший металл скользнул по коже, и я прерывисто выдохнул ртом.       — Не бойся, я аккуратно.       Я поверил Олегу, но между глаз по-прежнему неприятно ныло, и это ощущение усиливалось после каждого щелчка ножниц. Отрезанные пряди волос съезжали перьями по кистям рук на пол. Когда боишься какого-то процесса, он проходит довольно быстро. Все потому, что собственный страх занятнее течения времени.       Большая теплая ладонь опустилась на мою мокрую макушку.       — Готово. Надеюсь, ты не против: я не только челку укоротил, но подравнял с боков и сзади.       — Угу.       — Что еще за «угу»? Глаза открой.       Веки поднялись, и я уставился на незнакомого парня в зеркале. Так непривычно видеть себя с короткими волосами. Я такую прическу, как сейчас, в классе эдак пятом носил.       — По-моему, тебе гораздо больше так идет — когда волосы не заслоняют глаза, — из-за спины произнес Олег, туша сигарету о мокрую раковину.       Я пригладил волосы и слез с табурета. Долго я буду привыкать к новой стрижке. Без длинной челки я чувствовал себя голым, чересчур открытым, незащищенным… Но смотрится ничего, даже очень ничего…       — Спасибо. — Я повернулся к Олегу. — Мне важно было, чтобы именно ты это сделал.       Он шагнул навстречу и положил руки мне на талию.       — Почему же — именно я?       Я не смог смотреть на него дальше и отвел глаза. Это не так-то легко сказать, как я себе представлял.       — Ты слышал, что я говорил по твоему приказу на радио? — решил я начать издалека.       — Слышал. И был не удивлен: ты глубокий человек, у тебя есть, что сказать и над чем подумать вслух. Я сразу в тебе это увидел и не сомневался в твоем таланте. Не могу не спросить, — ты ведь тогда убежал, руководствуясь горячей головой, — хочешь работать на радио?       Я остолбенел. Не думал, что Олег снова заведет об этом разговор.       — Мне понравилось, что я сумел сделать что-то весомое, но не уверен, что в будущем смогу профессионально этим заниматься.       — Попробовать всегда стоит.       — Ну нет! С парашютом прыгать просто пробовать не надо, да и с суицидом такая же история выходит. И хотя оба занятия однозначно не приведут к плачевным событиям, риск того не стоит, по-моему.       Лицо Олега украсила снисходительная ко мне, ребенку, улыбка, и я вспомнил, что меня уже неделю интересовало.       — Олег, а сколько тебе лет? Антон тогда сказал, что ты старше… Он кашлянул, нахмурился и убрал от меня руки, шаря по карманам в приступе желания закурить. Я что-то не то спросил? Он так занервничал…       — Мне надо позвонить, извини.       Я остался в одиночестве посреди холодной каменной ванной комнаты…       Нет, так не пойдет! И я с топотом ворвался в гостиную.