Рисуй!

      Последние штрихи карандашом, и рисунок завершен. Студент стряхнул крошево от ластика и взглянул на очередную работу — как всегда красив, как всегда задумчив, даже когда рассказывает что-то постороннее, относящееся к литературе, а не к тем мыслям, что забивают его голову в данный момент.       Никита сунул лист в синюю папку и вернул свое внимание к лекторскому столу. Мужчина с рисунка в расслабленной позе сидел на стуле, закинув ноги прямо на стол, и вдохновенно зачитывал самые спорные, по его мнению, фрагменты из старой английской поэмы, правда, в русском переводе. Такой открытый, естественный… и такой женатый, судя по кольцу на безымянном пальце правой руки, поэтично сжимающей книгу с золотыми узорами на обложке.       И так три раза в неделю: английская и французская литература, девушки, садящиеся за парты таким образом, чтобы длинные изящные ножки были видны красавцу-лектору, и игнорирование со стороны знатока литературы всех их попыток его совратить.       Никита часто ловил себя на мысли о встрече с его женой: как она выглядит, какой у нее характер — чем она смогла зацепить такого мужчину? А ведь он ни на кого не смотрит — верен своей супруге даже в мыслях, разве это не прекрасно? Но весьма скорбно для художника: Никита с первого занятия стал поддаваться не сдерживаемому желанию перенести это лицо на бумагу, сохранив мимику, характер, настроение — чтобы при одном взгляде становилась понятна его трепетная, чуткая душа. Нарисовать так даже самому профессиональному и талантливому художнику не удастся, если только он не видит идеал в том, кого изображает, если только не любит его всем сердцем…       Чья-то изящная ручка взметнулась над лесом голов.       — Извините, Дмитрий Александрович, но почему в то время так часто писали о запретной любви? Ну, то есть, разве даже читателю не интереснее было встретить на страницах «happy end»?       Лектор закрыл книгу и проронил туманную улыбку.       — Подобные истории показывают, как порой трудно заслужить любовь. Не бывает любви с самого начала, любовь зарождается при преодолении трудностей. Часто преграды настолько велики, что влюбленные не имеют сил преодолеть их, и любовь затухает. Конечно, гораздо романтичнее продлить тот момент, когда любовь все еще жива, и это можно сделать через смерть, — всплеснул руками литератор. Он говорил, не напрягая голоса, но каждое его слово проникало в самые дальние уголки аудитории.       — Но ведь это ложь… — случайно озвучил Никита.       — Почему? — моментально отреагировал преподаватель.       Никита потупил взор и покачал головой.       — Нет-нет, ты ведь начал говорить. — Дмитрий встал у его парты. — Потрудись закончить.       — Ну… к примеру, «Ромео и Джульетта»… Шекспир закончил их историю так, что всем кажется, будто если бы влюбленные не умерли, то любили бы друг друга всю жизнь. Я считаю, он солгал. Или прогнулся под вкусы читателя. Разве можно так делать? Писатель должен, в первую очередь, раскрывать глаза на правду, и только потом, если это не мешает описанию истины, подсластить ее.       — Смелое высказывание. Тебя зовут Никита Порохов, верно?       — Да…       — Много читаешь?       — Нельзя, наверное, ответить, что читаю достаточно, читаю хотя бы…       — Мда, этим уже можно гордиться. Итак, «проблема истинной любви в литературе» — запишите…       Никита резко опустил голову на стол, приложившись о него лбом с тихим стуком. Ну все, старался показать себя с лучшей стороны, а зарекомендовал пустобрехом и абсолютнейшим дураком. Так всегда и бывает, тем более, когда больше всего не желаешь облажаться.       Оставшиеся двадцать минут он так и пролежал на парте, боясь поднять глаза.       Время, выделенное на пару, подошло к концу. Лектор отложил книгу, и второкурсники поднялись с мест, разминаясь после полуторачасового сидения на пятой точке. Никита пробудился и махом спрятал все вещи в серый рюкзак. Нужно успеть выйти из аудитории, смешавшись с толпой…       — Порохов!       Не успел.       Никита пошел обратно, теребя в руках папку. Лектор присел на одну из парт, поглаживая корешок уже другой книги.       — Присядь. — Он указал на стул напротив. Студент послушно сел, прижимая драгоценную папку к животу. — На вашем факультете со второго курса изучается иностранная литература?       — Нет, с первого, но в том году у нас был другой лектор.       — То-то я тебя не помню… — Он пригладил волосы на затылке. — Со следующей недели начнутся семинары. Пойдешь ко мне в группу?       Никита потерял дар речи: такое — и после того, что он наговорил про Шекспира?       — Ты не обязан давать ответ сейчас. Приход на первый семинар вполне будет считаться за согласие. Договорились?       Никита кивнул, не веря своим ушам.       — А теперь свободен.       Студент пулей вылетел из аудитории, до боли вдавливая в грудь синюю папку с рисунками. Только когда он добежал до самой верхней лестничной площадки и сел на холодную ступеньку, сердце перестало рваться сквозь ребра на волю.       Самый долгий разговор наедине, да еще и приглашение заниматься вместе с ним литературой — все это заставило мозг Никиты выкипать. Он прекрасно понимал, что не произошло ничего необычного: лектор предложил студенту поучаствовать в семинарском занятии; естественно, в группе будет еще десяток человек, а то и больше. Но все-таки…       И художник мечтательно закрыл глаза.