Рисуй!

      «Что сегодня за день такой?»       Никита уже пару десятков минут сжимал руками голову, облокотившись на парту. Сейчас ему было совсем не до учебы — впору на стенку лезть.       «Куда бы я ни пошел, он обращает на меня внимание, смотрит, улыбается, и мне приходится здороваться, а поприветствовать его я не могу, не краснея. Но и не отреагировать не могу! Так же можно и с ума сойти…»       Второкурсник отпустил виски, поднимая глаза на лектора.       «А сейчас… ну вот, опять… на каждом взгляд останавливает, а меня избегает, «перескакивая» дальше… Не понимаю я этих изменений в его поведении. Я так больше не могу…»       Художник вытащил из папки лист формата А4 и сжал подушечками пальцев простой карандаш. Самая главная функция любой творческой деятельности, будь то рисование, написание стихов или сочинение музыки, — отдушина. На бумаге своими руками можно создать то, чего так не хватает в жизни, что может никогда в реальности не произойти…       «…как сейчас…»       Грифель принялся оставлять линии на белой бумаге. Такое часто бывает: когда даже мысль о том, как и что нужно рисовать, не возникает. Зарождается желание, пламенное, резкое и мгновенно приходящее. Порой не хватает времени представить уже готовый рисунок, потому что сам не до конца понимаешь, во что соединятся эти беглые следы карандаша.       Никита уже давно сообразил, насколько спонтанны его рвения, потому с начала обучения на втором курсе подстраховался, полностью спрятал творчество от чужих глаз, решив сидеть за партой в гордом одиночестве. Сокурсники смирились с его появившейся странностью, но понимание не помешало начать избегать Порохова, что ему вообще-то было больше в плюс, чем в минус.       С приходом образа почти готовой зарисовки, пульс ускорился, а кровь прилила к щекам. Бывало, конечно, когда в юную голову захаживали подобные сцены, без предыстории или дальнейших перспектив, словно это рисунок, отображающий лишь одно мгновение, одну секунду и ничто больше; одно дело — картинка в голове, размытая, нечеткая и кратковременная, другое же — это… рисованная фотография того, что никогда не случится. Но как точно: руки, губы, лица — как будто художник всего лишь забыл этот поцелуй…       Студент дрожащей рукой отложил карандаш на край стола и судорожно сглотнул, озирая каждый квадратный сантиметр листа. Мозг, управляя во время рисования его рукой, воспроизвел все детали, самые малозначимые подробности от складок на одежде до окружающего интерьера, который Никита с легкостью узнал. Это та самая парта рядом с окном, с видом на высокий черный уличный фонарь во внутреннем дворике; та самая парта, за которой он и сидел.       Юноша оторвался от мысленной придачи рисунку цвета и в спешке спрятал его в синюю папку, ставшей с этого мига еще более ценной.       Никита осмотрелся: все вдохновлено конспектировали лекцию, не поднимая голов. На дисплее мобильного телефона он проверил время — еще и половина пары не успела пройти… А эмоции продолжали зашкаливать. Выход один: рисовать дальше. Плевать, что кто-то может поймать с поличным; если не вывести все это из головы, она окончательно переполнится фантазиями и желаниями, и тогда все будет обстоять гораздо хуже…       Карандаш мягко лег в руку, бумага, готовая принять новый образ в свои объятия, с тихим шуршанием опустилась на парту. Рисовать — забыв про все, ничего не видя и не слыша. Рисовать — не думая о таких мелочах, как время, мораль или приличия. Рисовать — то, что будоражит мозг; рисовать сколько угодно, но рисовать…       К концу пары в папку добавились еще три рисунка, словно кадры из фильма, дополняющие друг друга до почти полной истории: объятия, поцелуй, прелюдия и…       «…неприкрытый секс — обреченно вздохнул про себя Никита, закрывая папку. — До чего я докатился? Уже порнуху рисую, да еще с кем?!.. Я… я гей?..»       Карандаш звонко упал на стол, ударив по барабанным перепонкам художника.       — На этом все. Спасибо за внимание, — подытожил преподаватель, громко захлопывая ветхий томик. — Порохов, задержись, раз всю пару не литературой занимался.       Сорокаминутный обеденный перерыв начался, и все быстро ринулись кто в столовую, а кто в близлежащий магазин. Аудитория опустела, и Никита, понурив голову, приблизился к кафедре.       — Простите, что не слушал…       Но, к его удивлению, лектор махнул на это рукой.       — Не важно сейчас. Ты рисовал?       Студент потерял дар речи, румянец хлынул на смущенное лицо.       — Да нет. — Он постарался беззаботно рассмеяться, но получилось не очень убедительно. — Это обычное малеванье, так, каракули на бумаге, ничего особенного…       — Я могу взглянуть?       — Нет! — выпалил художник, и на папке появились глубокие следы от ногтей.       — Почему? — Лектор искренне был удивлен чрезмерной скромностью студента.       — Не люблю показывать свои работы.       — Я не буду критиковать, ведь даже самую малость не умею рисовать. Покажи. Пожалуйста. Я очень хочу посмотреть.       О, эта улыбка! Руки слабеют, ноги подгибаются, хочется делать все, что просит милый сердцу голос. Но нет, нельзя! Если хотя бы одна душа увидит рисунки — все, конец!       Никита отошел на пару шагов.       — Это личное. Я никогда это не покажу. Извините.       Резкий разворот, но, не рассчитав расстояние, Никита налетел на угол парты. Папка вылетела из рук и предательски раскрылась, устроив листопад.       Никита горько хохотнул, упал на колени и со всей силой столкнулся головой со столом. Ну почему? Почему папка раскрылась? Почему почти все рисунки приземлились лицевой стороной от пола? Почему обязательно после тех слов, что произнес горе-художник?       Боль от удара утихла, и отвлекаться от стыда стало не на что. Пока что Никите ни разу в жизни так сильно не хотелось провалиться сквозь землю…       — А у тебя определенно есть талант, — погрузился в любование лектор.       Никита осторожно оторвал голову от стола. Молодой преподаватель, разместившись на краю парты, ближайшей к куче бумаг на полу, с живым интересом обводил глазами каждое творение юного художника.       — Я и не думал, что ты так много меня рисовал. Видел, конечно, как ты то поглядывал на меня украдкой, то продолжал водить карандашом по бумаге — сообразил, кого моделью избрал. — Он наклонился и поднял лист, переворачивая лицевой стороной к себе. — О, так ты не только с натуры рисуешь!       Никита подошел и, заранее краснея, заглянул литератору под руку. Чего и стоило ожидать — естественно ему попался самый откровенный рисунок, как же иначе…       Порохов выдрал свою работу из чужих пальцев.       — Это все глупости ради шутки. Забудьте! — тоном большого начальника ответил Никита, подбирая альбомные листы и пряча их в синюю папку.       — Зачем же забывать? — Дмитрий поднял несколько рисунков и передал их творцу. — Мне нравятся твои работы. В них есть душа и страсть. Для твоего поколения это, бесспорно, большая редкость.       Никита загреб оставшиеся на полу бумаги в папку и сурово закрыл ее.       — На этом и закончим, — предложил он, пряча синюю предательницу в рюкзак.       — Нет, я бы хотел… поговорить с тобой кое о чем.       — И о чем? — Никита опасливо отстранился.       — О теме твоих рисунков, — психологом вздохнул лектор.       — Слушайте, Дмитрий Александрович…       — Просто Дмитрий.       Никита сжал зубы.       — Я не болен, — проскрипел он. — Не нужно втираться мне в доверие. Знаю я все эти психиатрические штучки…       — Я не пытаюсь втереться тебе в доверие. Тут другое.       — И что же?       — Хочешь пойти со мной на свидание?       — Че? — просторечно переспросил Никита, уверенный, что секунду назад столкнулся со слуховой галлюцинацией.       — Ты пойдешь со мной на свидание?       — Вы что-то не то говорите, — попятился художник, — или я не то слышу… В любом случае, давайте закончим этот разговор?       — Я поставлю тебе зачет автоматом.       — Подкупаете? Шантажируете? — остановил отход Никита.       — Подкупаю — да, но не шантажирую. Я ставлю зачет вне зависимости от твоего ответа. Зачетка с собой, чтобы зря воду не волновать?       — С собой. — Как во сне Никита достал темную книжечку и протянул лектору.       Дмитрий достал из кармана ручку, заполнил соответствующую строку и поставил витиеватую подпись.       — Все. Держи. Потом добавлю эту же запись и в ведомость.       Никита принял зачетку и удивленно поднял глаза на преподавателя.       — Теперь я обязан, что ли?       — Нет. Ты можешь уйти. Дверь вон там.       — И в чем подвох?       — Нет подвоха. Я не хочу, чтобы твое решение зависело от страха перед тем, что я на тебе отыграюсь, если что-то пойдет не так. Я поставил тебе зачет. Ты можешь не ходить на мои лекции и семинары, ты волен делать то, что тебе хочется, и избегать того, что тебе претит. Ты рисуешь меня на каждом занятии, мне, как достаточно умному человеку, это сообщает некоторые вещи. И я волнуюсь за тебя: раз ты выносишь на бумагу столько своих веяний, значит, у тебя в голове их еще больше. Долго ты так выдержишь?       — У меня все нормально! Мне не нужна ничья забота, оставьте меня в покое! — Никита выскочил за дверь аудитории. — Ненавижу заботу…