Вирус

Сквозь людскую толпу — дурное дикое стадо Блесни на миг среди душ тлелых Ведь ты всегда в этом костре ярче всех горела Хотя бы голос твой, взмах руки, колени В ответ мелькают блики, силуэты, тени ©.

Драко не может этого сделать, просто не может. Это выше его сил. Что-то внутри трусливо скулит, как избитая собственным хозяином псина, прячется под грудиной, давит изнутри. Страшно. Малфою сложно дышать, тяжесть возложенной ноши тянет к земле, словно небосвод Атланта. Вниз и вниз. Так, что от натуги болят мышцы, кости хрустят, ломаются. Это совсем не детская игра: вот он, а напротив человек, которому нельзя дожить до утра. Конец… Какого, мать его, черта! Ни Драко, ни кто-либо другой не должен решать кому жить, а кому умирать. Он сглатывает, моргает. Жертвенный агнец не исчезает, на нём клеймом выбито «грязнокровка». Сынок жалких магглов. Живое существо. Отец жмёт губы, прячет подрагивающие руки за спиной и смотрит на сына понимающе. Люциус мог бы убить мальчишку сам: одно заклинание, вскользь брошенное «Авада» и конец всему. Он мог бы, но Лорд хочет иного. Повелителю нравится ломать/калечить людей, подчинять, как марионеток для личного кукольного театра. Сдался значит проиграл. Кому такие нужны, слабые и безвольные. Неконтролируемые. Доказательство преданности Драко — сломанная воля и омытые кровью руки. И… Малфой-старший не смеет ослушаться, ведь ценой бунта станет жизнь всей его семьи. — Я не могу. Отец, я не смогу, просто… хватит. — Закончи здесь до утра, — тон у родителя холодный и строгий, не оставляющий выбора. Люциус кладёт палочку сына (чистую, новую, для грязных делишек) на стол и уходит, прикрывая за собой тяжёлые металлические двери темницы. Три часа до рассвета. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд. И одно принятое кем-то решение. Время Драко не подвластно, он пялится в темноту, ища там спасения, но не находит. Нужно сделать это! Просто сделать. Голос Нериды в голове. Мысли Нериды набатом стучат по черепной коробке: «Перед тобой не человек, милый, нет, вовсе нет». Тот, кого ты видешь, — грязнокровка. Тот, кого ты должен убить, заслуживает смерти. По наитию, как приказ божества свыше. «Драко, возьми палочку». Убей его!.. Пленник не двигается с места, находясь под заклятием, сидит на стуле, аккуратно уложив ладони на колени. Глаза стеклянные, мутные, такие пустые. Это злит! Уж лучше бы мальчишка сопротивлялся, дрался или кусался. Делал хоть что-то! Возможно, было бы не так совестно! Возможно, Драко бы даже смог… — Ты… здесь, — Нерида приходит на сто одиннадцатой минуте; тьма задыхается пока рассвет делает первые неуверенные шаги. Тихой, едва слышной поступью пересекает коридор и оказывается за спиной. Она ниже, почти на целую голову, лбом утыкается меж лопаток и обнимает за талию, прижимаясь как в последний раз. — Я не смогу, — говорит Драко. Пальцы мелко подрагивают. — Давай сбежим? Оставим это место, уйдём туда, где нас точно не станут искать. Нерида закрывает глаза и улыбается. Сладкие речи пленят, как дурман ядовитых цветов. Так хочется податься на уговоры, но… бежать некуда. Это ловушка, из которой живыми не выбраться. У них на крови всё, даже обещания. Дурная красная жижа. — Возьми палочку, Драко. — Не заставляй меня… — Возьми. Он подчиняется, крепче сжимая древко пальцами. В надежде, что то сломается, разлетится на сотни кусков. Но чуда не происходит. Хрупкая фигурка исчезает, переставая дарить желанное тепло и уверенность, и тут же появляется перед глазами. Светлый затылок, обнажённые белые плечи. Не мираж. — Закрой глаза, Драко, — говорит та, в чьих глазах дым да полымя, и кренится назад. — Нерида. Та молчит долгие секунды, касается рукой его руки, тянет к себе под свободную ночную рубашку. Под ладонью гладкая кожа живота, на подбродке — тёплое дыхание. Оказывается, безумие заразно. Как драконья оспа или любовь. — Палочка тебя признала, остальное… оставь мне, — томный шёпот нарушает желанную тишину. Её заводит азарт и запах смерти, быть пойманной кем-то или увиденной.

Он отвлекается.

— И пачкать твои руки кровью вместо моих? Посмел бы я?.. Ладонь скользит ниже и ниже, к гладким бёдрам, желая прикоснуться к той, что навеки останется для него. Желание отвлекает, стелит красную ткань перед серой реальностью. У сестры в глазах безумие и ни грамма сомнений. Будто человек перед Малфой не лучше букашки на желаном цветке: проще раздавить под подошвами туфель. Без сожалений и раскаяния. — Убить кого-то — пустяк для меня. Не играет роли. Но если с тобой… Если тебе плохо, то здесь, — она кладёт ладонь на обнажённую грудь, — давит. — Ты. — Сестра обо всем позаботится, закрой глаза. И он закрывает, когда Нерида упирается коленями в каменный пол темницы, царапая нежную кожу, когда стонет его имя тихо и хрипло. «Драко». «Хочу тебя». «Ещё, ещё, ещё!» Она запрокидывает голову назад, зарывается пальцами левой руки в волосы Драко, тянет те на себя, просит грубее и жестче. Тонкие пальчики касаются места, где они по-настоящему едины. Малфой входит по самое основание с глухим хлюпающим звуком, кусает тонкую шею, глуша собственные стоны, ласкает небольшую грудь. Перед глазами только желанное тело, в которое хочется вкалачиваться снова и снова. Пока она не потеряет сознание, как делала в порыве его ярости и раздражения. До дрожащих коленей, сиплого голоса по утру и грубых слов смущения. Смертельное заклинание слетает с губ, когда Драко кончает в неё. С важным повторным шлепком, загоняющим член глубоко внутрь. Нерида падает, ударяется локтями о камень, пока палочка катится куда-то к черту. — Животное. Драко не останавливается. До рассвета больше, чем нужно сейчас. И так мало.