Чудесная амнезия

Будто сквозь с десяток подушек ты слышала те голоса, чувствовала совсем немного, словно этого и не было, а ты пыталась представить, покачивания. А потом вновь спокойствие, как тогда, в тёмных водах, в которые ты и одновременно не ты самостоятельно окунулась. Вдруг стало так страшно, что и сейчас воздух из лёгких вышибет до неприятных мурашек холодная вода, что вместе с тем желудок свернётся, сожмётся в комок, и тошнота, пришедшая то ли от страха за оставшуюся без каких-либо событий жизнь, то ли от осознания того, что люди иногда делают в воде, приведёт к чему похуже. Потом вся пока только звуковая картина приобретает чёткость, благодаря чему ты ловишь обрывок сказанной с нескрываемым беспокойством фразы: —… стоит отдохнуть, а как только т/и проснётся, я тебя позову. — И уже с меньшей надеждой, достаточно миролюбиво: — Договорились? — Нет. Ты услышала тяжёлый выдох, а потом, спустя пару мгновений, шелест страниц рядом с собой, сбоку. Кто-то что-то читает? Может, газету, у одной из статей которой описан недосуицид местной девчонки, или это труды поэтов Серебряного Века, а, возможно, книжка с простыми рецептами на каждый день, тут угадать, не являясь телепатом, трудно. Медленно собирался паззл одного-единственного воспоминания, что у тебя есть: разжигающий грудную клетку страх за жизнь, мокрая кофта, неприятно липнущая к телу и испачкавшиеся в грязи локти, да что там, все рукава, тёмный вечер или ночь, фонарик на очках, четыре парня… Это и заставило тебя не сладко потянуться, прогоняя утреннюю (или не очень) негу, неспешно выбраться из мягкого плена одеяла и попытаться уложить волосы на голове — ты не сомневалась, там как минимум неаккуратно собранный стог сена — а вскочить, резко открыть глаза и офигеть от того, как болезненно тяжела голова и пугающе темнеет в глазах, словно в голове применили фильтр «Виньетка». Книга выпала из рук читающего к твоим коленям, точнее, на них, корешком прямо. Болезненно шикнув, притягиваешь ноги к себе, сгибаешь их в коленях и опускаешь на них голову. Подбородок с сомнительным удобством на них устраивается, а ты благодаря тому можешь разглядеть всех, находящихся здесь. «Здесь» — конкретнее, увы, не скажешь. — Т/и, ты как? — К вам подходит тот, кто, видимо, не договорился с парнем, сидящем около тебя, и прикладывает тыльную сторону худой с чётко выраженными костяшками трёхпалой ладони, такой заманчиво холодной, но не привязывать же её к своей голове скотчем, ну. Так что, облизнув губы, оказавшиеся покусанным и сухими, отвечаешь: — Можно воды? Оба подскакивают, только вот спросивший первым удаляется из комнаты, скрываясь за тяжёлой на вид металлической дверью. Черепаха, подобрав книгу, сел обратно на табурет, даже не стул, что уж говорить об отсутствии мягкой обивки или спинки — мало-мальских удобств. — Ты помнишь…? — Парень не даёт сковывающей неловкостью тишине разрастаться между вами, пустить корни в головы и зародить глупые мысли, и прямо в лоб спрашивает, ожидая ответа. Старается не хмуриться, что выходит плохо и выдаёт обеспокоенность, отчего отрицательно мотнуть головой становится действием непозволительным для тех, у кого есть сердце: он выглядел достаточно уставшим, и чувство некоторой жалости потому никуда не пряталось. — Меня? — Спрашивает тише, и сам уже понимает, что вопрос скорее риторический. — Извини… — Лео. — Такое восхитительное, сказанное с точно не подходящей безразличностью, имя, что почему-то, ты готова поклясться, навевает мягкий цветочный, не травяной или конфетный, аромат, а пальцы будто схватили кусочек ткани и теперь, не спеша прятать находку, их кончики ощупывают каждую ниточку. Странные ассоциации, ну, а вдруг они из прошлой жизни? Так странно. Обычно при воспоминании чего-либо в голове возникают зрительные образы (по крайней мере тебе, не имеющей супер-прокаченные знаний, так казалось), а тут и вкус, и тактильный контакт, необычно, да. Ровно, как и вся ситуация. Ты выпала из реальности на некоторое время, обдумывая появившиеся ощущения, что не скрылось от Лео. Он, отложив книгу на тумбочку, проследив за лёгкой улыбкой, мелькнувшей на твоём лице, позволил себе отхватить кусочек надежды и спросить: — Вспомнила? — Нет… — Почему-то не хотелось говорить ему о невидимой ткани на пальцах и привидившихся ароматах не хотелось, да и потом, не такая уж и зацепка, скорее, засевшие в голове моменты, которые амнезия, видимо, выбить не смогла. Так что ответ был таков. Но у тебя также есть несколько вопросов, один из которых сверхважный и явно возвышается над остальными. — Как мы познакомились, Лео? — Ох, ну… — Черепаха почесал затылок и прикрыл глаза, наверное, воссоздавая вашу первую встречу, и что-то в ней было забавное, раз он, не сумев (а он старался — видно по тому, как сложил губы в полосочку!) подавить улыбку, понизил тон голоса и бархатом, так, что каждая выговоренная им буква заставляла мурашки пробежать по твоей спине, ответил: — Ты поймала голову немножко не твоего робота, случайно, правда… Мы такими вещами не разбрасывается даже во время серьёзных битв! — Решил вставить он, может, желая показать всю свою ответственность. — Да, а мы как раз за ней побежали. Парень теперь, хитро улыбнувшись оттого, что заметил неподдельный интерес на твоём лице, замолчал. Интриган! Нельзя обрывать такие захватывающие истории (до жути интересно, откуда у них робот и где именно надо было ходить, чтобы вы столкнулись?), особенно, когда рассказываешь человеку с провалом в памяти! Буквально через мгновение в помещение врывается, неуклюже, но очень воодушевлённо и с настоящей любовью порхая, парнишка, держа в перебинтованных руках цветастый бокал с твоим именем. Он вприпрыжку подходит к вам, и перевязанные концы его маски забавно дёргаются, ровно, как и кулон, глухо ударяющийся о пластрон с каждым шагом. — О, превеликая т/и, не соблагоизволите ли вы принять от раба вашего скромный дар? — На удивление, такая речь произнесена черепахой совершенно серьёзно, а тебя вот расписал самый трудно сдерживаемый смех, но широкую улыбку, в отличие от хохота, подавить ты не силах. В руки опустилась посуда, по которой каплями стекала холодная вода. Ты поднесла бокал к губам и в следующую же секунду жадно пила большими глотками воду. Она обжигала прохладой кажущееся в сравнении с ней горячее тело, ещё и щедро накрытое тёплым одеялом, как резкий крик отвлёк от концентрации на температурах: — Майки! Слишком непредсказуемо, решила ты, чтобы не подавиться, и закалялась, с горем напополам пытаясь дотянуться до прикроватной тумбы и поставить бокал на неё, не разлив воду на себя. Лео, вскочив со стула, нагнулся к тебе и постучал по спине, сам же Майки, подскочив на месте, состроив самую жалобную мордашка, какую только смог, спрятался за вас. — Прости! Прости, т/и! — Парень, выкрикнувший имя нежданного посетителя, в панике размахивал руками, пока ты не перестала кашлять, не подходя к тебе. Всё же, когда ты могла спокойно и легко вздохнуть, он оправдался: — Просто Майки слишком шебутной, а тебе покой нужен... — От вас обоих. — Строго отчеканил Лео, и ты с удивлением повернула к нему голову, но его лицо будто заморозили и ни один из мускулов на его лице не дрогнул, и даже взгляд тёмно-синих глаз, похожих на покрытое льдом море (точнее, увидеть тот же оттенок можно, вглядываясь в глубину), не забегал по комнате. Странно так, учитывая, что он с обеспокоенностью самый первый подорвался, когда ты чуть подавилась, а теперь играет в стену, видимо, которая априори эмоций иметь не может. Сзади никто не думал даже рискнуть, а ещё недавно, изображая самого обольстительного рыцаря, принёс всего-то воду, хотя по его речам чуть ли не замок дарил. — Всё нормально! — Ты, видя растерянность на лице черепахи, и не думала упрекать его в такой глупости, а вот подбодрить — пожалуйста! Лео, фыркнул, покачал головой, про, никакого легкомысленного отношения в твоей черепной коробке и в помине не должно быть, а ты тут улыбаешься. Ну, раз не подходит улыбка… Находившемуся в недоумении Лео ты показала язык, и от его серьёзного вида повесела ещё больше, начала хихикать, а потом услышала неприкрытый хохот от Майки, и теперь вы вдвоём громко, не думая о возможности тонких стен или прочей лабуде, вроде присутствия черепахи — причины вашего смеха, откровенно ржали. Ладно, утро может быть добрым!