LUTUM

Le Cateau-Cambrésis. Пансион имени св. Матвея. 25 сентября 1913 год. Пансионат брезгливо содрогнулся в преддверии праздника урожая, традиционно проводившегося в последний день сентября. Совершенно неожиданно пустынные коридоры наполнились хаотично снующими туда-сюда людьми, а напряженно звенящая тишина в один миг с оглушающим треском лопнула, чтобы, словно огромный нарыв, то и дело кровоточить взрывами хохота и истерическими вскриками. — Давайте скорее, скорее же! — кричали швеи, штопая портьеры и латая дыры в гобеленах. — Да что вы там копаетесь?! — вторили им кухарки, обвинительно указывая на пустые полки в кладовой. — Сюда, сюда несите! — повизгивали смотрительницы, уперев руки в дородные бока, при этом, лениво отмахиваясь от мелкой мошкары широкими кружевными рукавами с вставками из чёрного бархата. Словом, привычное спокойствие и умиротворение смыло волной разнообразных звуков и запахов. При этом суета накрыла не только старый пансион имени святого Матвея, но и все близлежащие окрестности. Вся округа в один миг зашелестела подолами однотонных юбок из жесткой ткани, застучала подковами исхудалых кобыл и жеребцов, а после и вовсе натужно заскрипела колесами самоходных экипажей, столь редких в этой местности, что появление слона или бегемота на избитых дорогах Ле-Като вызвало бы меньше шума, чем новенький лакированный чудо-автомобиль. Неудивительно, что именно во всей этой отвратительной катавасии случилось то, что и должно было, по большому счёту, случиться: — А это что такое?! — воскликнула толстушка Жозе, обвинительно ткнув пухленьким пальчиком в ворох разноцветных лент. — Что это такое, скажите мне, Бога ради?! По правде говоря, многие, увидев причину недовольства блондинки, облегчённо вздохнули бы, но пансионерки, наученные горьким опытом прошлых лет, лишь настороженно переглянулись. Действительно ли на этот раз маленькая трагедия Жозефины и правда незначительна? — Ленты? — неуверенно улыбнулась Анна и, не подняв головы, перелистнула страницу «L'amour au déshonneur*». — Ленты, значит, — нарочито ласково пропела Жозе, не получив, впрочем, никакого ответа. — Ленты, говоришь! — вскрикнула она звонким сопрано и, схватив охапку шелкового безобразия, водрузила его на увитые мелким шрифтом страницы. — Я же читаю, — укоризненно покачала головой брюнетка. Она закрыла книгу, поправила складки на юбке, бережно отложив переплет на стоящий поблизости столик, и лишь после подняла взгляд на красное от волнения лицо Жозефины, тут же обеспокоенно вопросив:  — Ты здорова? — Что?! — У тебя видимо жар, — не обращая никакого внимания на ступор Жозе, продолжила Анна. — Сделать тебе малиновый чай? — Какая, к чёрту, малина? — Не хочешь? Она вкусная. — Анна, ты слышишь меня или нет?! Я спросила: " Что это такое?!» — Бедняжка, — всплеснула руками брюнетка, окидывая подругу тревожным взглядом, — ты, видимо, совсем не помнишь себя от жара!!! Это же те ленты, о которых ты меня просила на той неделе! — Боже милостивый, дай мне сил! — вскрикнула Жозефина, устало закатив глаза. — Это не те ленты, Анна. Я же говорила тебе! ЗЁ-ЛЕ-НЫ-Е. Понимаешь?! Не розовые, не жёлтые и не серые. Зелёные, Анна!!! Она обессилено опустилась в стоящее неподалёку кресло и принялась с преувеличенным интересом изучать потёртую обивку. — Чай? — вопросительно подняла брови брюнетка. — Пожалуй, — задумчиво протянула Жозефина, равнодушно рассматривая молчаливых пансионерок из-под занавеси пушистых ресниц. Но миг спустя она, сдув надоедливую прядь со лба, откинула голову на спинку жалобно скрипнувшего кресла и, на мгновенье застыв, сдернула кружевной чепец. Ничем более не сдерживаемые золотые локоны рассыпались по вытертому сотнями ладоней велюру, касаясь плеч и красиво обрамляя нежное лицо. — Чего замерли?! Дел поубавилось, что ли? — спросила Жозе без особой надежды на какой-либо ответ. Но, как это часто бывает, судьба распорядилась иначе, ведь к несчастью для Франции и, возможно, даже для всего цивилизованного мира, она его получила: — Лицемерка, — прошипела рыжекудрая Амели, презрительно искривив тонкие губы. В образовавшейся оглушающей тишине по столовой пробежал тихий рокот одобрения. Удивил бы он постороннего наблюдателя, ненароком забредшего в небольшую залу? Навряд ли. Мало кто в Ле-Като был так удачлив, чтобы не знать отца Амели Больд’е, и еще меньше — так глупы, чтобы произносить его имя вслух. Вор, убийца и заядлый игрок в карты, Шарль Больд’е еще в далеком 1894 году сколотил себе премерзкую славу, прокатившуюся огромной волной по Франции и после накрывшую далекий солнечный Париж. Но должного наказания за все свои прегрешения он так и не получил и по удачливому стечению обстоятельств, которое именуется не иначе как взятка, был выпущен досрочно, за прилежное поведение, в 1899-м, после чего прочно обосновался в родном городке. Шарль Больд’е не был человеком чести и не желал покоряться каким-либо законам. Собрав вокруг себя банду таких же гуляк и мародеров, он начал вершить свои большие и мелкие дела как с наступлением темноты, так и при дневном свете. В конечном итоге Шарль Больд’е стал известен не как богатый землевладелец и делец, сколотивший огромное состояние на продаже вин и иже с ними, а как кредитор каждого третьего в Ле-Като и всех ближних городках и поселках. Углубление в его жизнь и более детальный разбор механизма, приведшего Больд’е к власти, мог бы занять триста страниц печатного текста и завести в непроходимые дебри из человеческой подлости, ненависти, жадности и зависти. В конечном счете, его судьба могла бы лечь в основу не одного и не двух исторических романов в стиле Адгара По или Резерфорда. Но, как известно, в жизни историю пишут победители, а посему Шарль Больд’е так для нее навеки и остался добропорядочным семьянином и мирным земледельцем, имевшего красивую жену, трагично погибшую при родах, и дочь, Амелию Больд’е. Да-да, ту самую. Именно она тогда плавно встала со своего места и, покровительственно улыбнувшись, уже громче спросила у вопросительно приподнявшей бровь Жозефины:  — С каких это пор, мой милый пухляш Жозе, ты наводишь здесь свои порядки? Неужели ты забыла свое место? — Моё место, — протянула Жозефина и притворно задумалась. Она слегка наклонила голову к плечу и улыбнулась. Аккуратные ноготки впились в истертый велюр, разрывая повисшую тишину надсадным скрипом и треском. — Я не забыла свое место, милая Амели, — после короткой паузы продолжила она, — а вот ты, кажется, да. Скажи, как смеет дочь насильника и убийцы спрашивать о чьем-либо месте? Неужели ты наконец разобралась со своим? Смею напомнить тебе, что свободные платья не смогут вечно скрывать очевидное, — приподнялась со своего места Жозе. — Пора пожинать зреющие девять полных месяцев плоды, дочь Шарля Больд’е. Я надеюсь, что твой ребенок родится ублюдком и им же и умрет. В повисшей тишине тихо запела обманутая последними теплыми деньками цикада. Ее тихий рокот ударил по барабанным перепонкам предвестием страшной и неминуемой бури, стремительно надвигающейся на улыбающуюся Жозефину, Жозефину Больд’е. Тогда красавица Жозе, сама того не зная, обеспечила себе и всему ее многочисленному семейству прочное место в истории всего человечества, ненароком запустив неизбежный маховик событий, в последствии искалечивший множество как невинных, так и, по большому счету, этого заслуживающих жизней. Позже, почти восемьдесят лет спустя, в еженедельном выпуске «New-York Times» за 30 сентября 1986 года появиться обличительная статья молодого и очень перспективного автора Элиозара Берна, начинавшаяся следующим образом: «Что, позвольте вас спросить, меняет историю? «Люди» — ответите вы и будете правы лишь наполовину. Ведь по сути ее меняют слова, нами сказанные или утаенные. И если рождение Наполеона Бонапарта ознаменовало лишь начало новой строки в истории, то реплика, мимоходом брошенная первой красавицей Богом забытого пансиона, начала новую, но самую кровавую ее главу. Слова изменившие историю не часто можно услышать. Но от этого они не становятся менее роковыми или фатальными, а ответственность за их произнесение менее суровой». Вот только все это случилось намного позже. В 1913-том никакого маховика не было и в помине, о Элиозаре Берне еще никто не слышал, а знаменитая «New-York Times» еще не напечатала своего коронного выпуска, сделавшего ее знаменитой на весь более или менее цивилизованный мир. Тогда реальность заключалась в небольшой столовой и молодых девушках, застывших в ней картонными декорациями. И еще в тишине, разумеется. Как ни странно, но небеса не расступились, не завыл ветер в предчувствии беды, но каждый, присутствующий тогда в зале почувствовал холодное дыхание смерти на своих плечах. Тогда слышно было лишь постукивание веток старой как мир вишни, облокотившейся на одно из окон старого пансиона. — Мерзавка, — прошептала Амелия побелевшими губами, смотря в синие глаза. — Мерзавка, — повторяла она, вслепую ощупывая дубовый стол за спиной в поисках опоры. — Мерзавка, — повисло в накалившемся воздухе, удобно ложась в ладонь холодным металлом ткацких ножниц с истёртой позолотой. — Мерзавка, —взлетело к потолку, отдалось гулким эхом в ушах замерших пенсионерок и затихло. Затихло. Лишь блеснул на свету истёртый сотнями рук позолоченный бок и полетело острие, брошенное меткой рукой дочери Шарля Больд’е, чтобы попасть в цель. История Каина вновь повторяется… Запела обманутая осенним теплом цикада. — Ну, и? —… — Два часа уже молчим. —… — ОК. Без проблем. —… — Я политический преступник? — С чего ты взяла? — Действительно, с чего бы мне? Милая обстановка, приятный собеседник и чудеснейший браслет на руке. Все располагает к плодотворному времяпрепровождению. —… — Знаете, мне казалось, что Соединенные Штаты Америки против нарушения прав человека. — Не понимаю, о чем ты. — Из Вас очень скверный лжец. — Сомневаюсь. — Ваше право. — … — … — Может, прекратишь наконец этот балаган? — Мне казалось, что это Ваша прерогатива. — Зачем ты тянешь время? Чего ты ждешь? Темноволосая гостья откинулась на спинку деревянного стула и горько улыбнулась. По велению игры теней, ее глаза превратились в темные провалы глазниц, а уголки губ получили причудливую, почти противоестественную изогнутость, ужаснувшую бы любого человека из плоти и крови. Но Брок Рамлоу слишком ЗАЕБАЛСЯ устал. — … — … — Вопрос-ответ. — Что ты сказала, повтори-ка? — Вопрос-ответ. Сначала Вы, а потом я. Идет? — Идет. Твоё имя? — Лавиния, Лавиния Берн. Нью-Йорк 1986 год. Сентябрь. Усталое осеннее солнце неумолимо кренилось к горизонту, окрашивая крыши домов и широкие, на удивление пустынные проспекты во все оттенки алого и жёлтого. Нью-Йорк сиял, как могут сиять только самые успешные и лощеные города Америки, поблескивая горьким машинным маслом на широких боках заводов и фабрик. Тот сентябрь выдался, на удивление, теплым и солнечным. Он беззастенчиво радовал горожан последними теплыми деньками в этом году, а те, в свою очередь, виртуозно придумывали причины и поводы, чтобы скорее выпорхнуть из душных офисов, цехов или конторок и поспешить на манящие все еще зеленой травой лужайки местных парков и сквериков. Жаль только, что не всем это удавалось с равным успехом. Вот, к примеру, вся редакция ужасно модной и не менее перспективной газеты "New-York Time's" с тоской разглядывала прекрасные виды из панорамных окон, сотрудники, то и дело, поразительно синхронно утирали пот с лиц, не менее синхронно проклиная погоду и Джеймса Вильямса. По очереди. Но справедливости ради стоит сказать, что главному редактору нашумевшей " New-York Time's" было не до видов. Вильямс еще раз бегло пробежался глазами по тексту. Поразительно. Как это вообще могло прийти кому-то в голову? Действительно эксклюзив. Но как его подать? И стоит ли? Нет, определенно стоит, но... Джеймс еще раз вчитался в текст и ненадолго задумался. Нет, определенно внести его стоит. Но не на третью страницу же? Нет. Это заслуживает первых полос. Смело? А почему нет? Все когда-то делается первый раз. И к тому же ... — Элио, это просто великолепно! — Я думаю, что ты преувеличиваешь, — ответил Элиозар Берн, не повернув головы. На его губах появилась едва заметная полуулыбка. Она легко ускользнула бы от постороннего, но Джеймс... за столько лет... — Ты недооцениваешь себя. — Не думаю. Скорее ты судишь предвзято. Вильямс покачал головой и взглянул в окно, окидывая взглядом крыши домов и фабрик, тянущиеся вдоль узких улочек к самому горизонту. Следовало бы уже привыкнуть. — Это пойдет в печать, следующий выпуск, — протянул Джеймс, начиная отсчет. Интересно, сколько в этот раз Элио продержится? Один. — Не принимай скоропостижных решений, Джеймс. Два. — Почему же? Как по мне, это будет сенсация. Три. — Не стоит. Я отдам это Линси. Она посмотрит и, если посчитает нужным, вернет тебе. Четыре. — Моих слов тебе не достаточно? Пять. — Нет. Что и требовалось доказать. Джеймс Вильямс горько улыбнулся и подскочил с оббитого кожей кресла. Сделал несколько быстрых шагов по комнате и неожиданно остановился, словно впечатавшись в стену из невидимого материала. Но он готов был поклясться: ощущения те же. Тем не менее, Джеймс, сделав титаническое усилие, поднял взгляд и посмотрел на свое отражение в причудливо изогнутом чуде из стекла, которое, по мнению приглашенного фирмой дизайнера, должно было использоваться в качестве зеркала. В нем Вильямс увидел хорошо одетого мужчину лет тридцати. Синие глаза из зазеркалья смотрели устало и немного обиженно, и блондин зло чертыхнулся про себя, нервно поправляя галстук. Пора бы уже привыкнуть... — Я не мальчишка, Элиозар. Не забывай — я старше и... —  неловко запнулся он и, удрученно замолчав, так и застыл с поднятыми к злосчастному галстуку руками. К его чести, нужно сказать, что с собой Джеймс Вильямс всегда ладил неплохо, а потому через миг был полностью собран, презрительно холоден и готов высказать все наболевшее Берну в лицо. Впрочем, забегая вперед, можно смело сказать, что его самообладание и Элиозар не способны существовать в одной биосфере. Это, без сомнения, полезное умение с Элио срабатывало не всегда и при этом если уже и срабатывало, то уж точно не так, как того требовала ситуация. Вот и тогда Джеймс просто не успел открыть рот. Сильные руки в привычном, давно набившим оскомину жесте обернулись вокруг талии, а горячие губы легко легли на загривок, вынуждая глубоко вздохнуть и замолчать. Элиозар Берн не любил споров. — Прости меня, — после короткой паузы выдал он, зарывшись носом в пахнущие свежим кофе и дорогим одеколоном волосы. — Виноват. Джеймс Вильямс даже не вздрогнул. Вот так. Привычно, спокойно и сухо. Словно он не извиняется вовсе, а цитирует Эзопа или Плутарха на очередном бесконечно скучном консилиуме по древней литературе, словно и так все понятно и заведомо известно, словно... А впрочем, что с него взять? Зачем напрягаться? Это же всего-лишь Джеймс, старый-добрый Джеймс. Тот самый, от которого можно не ждать неприятностей. Он не преподнесет неприятных сюрпризов, вроде сцен ревности или незапланированных истерик, ведь он уже давно не мальчик и знает, во что ему могут обернуться подобные слабости. Все, без сомнения, будет в порядке, ведь Джеймс Вильямс проглотит все что угодно, лишь бы его текущее все оставалось как прежде. Солнце медленно садилось за горизонт, едва касаясь раскаленного асфальта ласковыми лучиками, а повисшее в комнате молчание достигло той критической отметки, после которой обычно случаются какие-нибудь глупости. Вильямс устало вздохнул и, повинуясь неожиданному даже для себя порыву, откинул голову на окаменевшее в миг плече. — Это еще как посмотреть, Элиозар Берн, — задумчиво изрек он, рассматривая их отражение в огромном зеркале, и невесомо коснулся горячих ладоней кончиками пальцев. Его взгляд плавно скользил по тонкой глади покрытого глянцем стекла. Там, за тонкой коркой, стояли, обнявшись, двое мужчин: высокий темноволосый парень с шальными зелеными глазами за занавесью иссиня чёрных ресниц и он, Джеймс Вильямс. Сердце на миг замерло в груди, сбилось с ритма и набатом застучало в грудной клетке. Столько лет, так правильно, так привычно и так... Фальшиво. Они снова здесь, снова молчат и главный редактор "New-York Times " с тоской осознает, что все. Он заебался. Нет больше ни сил, ни желания слушать привычные до зубного скрежета слова, осточертевшие до глубины души извинения и понятливо кивать, в очередной раз малодушно прощая. За миг на плечи навалилась усталость, а голову нещадно сдавило в тисках. Пора с этим покончить. Но ты не станешь, так ведь? Джеймс слегка сжал чужие пальцы и, растянув прикосновение, возможно, чуть дольше чем следовало бы, погладил большим пальцем внутреннюю сторону сухой, жесткой и почти родной ладони. Не сможешь, так ведь? — Из нас двоих дураком обычно оказываюсь я. Прозвучало устало. Настолько, что расслабившиеся было тело за спиной вновь превратилось в каменное изваяние, настороженно застыв. Пора заканчивать. Джеймс неловко, но решительно повернулся в объятиях, спокойно посмотрел в глаза Элиозара и привычно не нашел в зеленых омутах то, что так упорно искал на протяжении пяти лет. Главный редактор "New-York Time's" не был глупым или самонадеянным мужчиной и умел распределять время, расставлять приоритеты и быстро принимать неприятные решения. Но тогда все было иначе, ведь Джеймс Вильямс заебался. — Отпусти. — Я уже понял, что я идиот. Прости меня, — твердо сказал брюнет, смотря в синие глаза.— Я обещаю. — Не будь дураком, Элиозар, — покачал головой Джеймс, — закончим этот балаган, пока не стало слишком поздно. Брюнет нахмурился. Джеймс замолчал. Соберись тряпка. — Но я люблю тебя, — прошептал Берн, осторожно касаясь ладонями высоких скул и зарываясь пальцами в светлые волосы на висках. — Нет, — горько улыбнулся Джеймс, впрочем не пытаясь отстраниться, — не любишь. Ладони сжались чуть сильнее, а большие пальцы мягко скользнули по линии челюсти. Не сможешь... — Элио, остановись, умоляю, пожалуйста. Реакции не последовало. Теплые пальцы прошлись по упрямо сжатым губам и спустились ниже, на каменные плечи обтянутые дорогой тканью. — Прекрати или...я не смогу сдержаться или будет хуже. Пальцы переместились на пуговицы рубашки, освобождая их из петелек одну за другой. Не сможешь. Джеймс сжал ласкающие его шею пальцы и оттолкнул от себя. Покачав головой, он резко развернулся и сделал несколько широких шагов к окну, оставив Берна за спиной. — Уходи, — сказал он, не повернул головы. — Джеймс... — Элиозар, повторюсь: уходите. Отдайте бумаги Лиззи, она скажет вам результаты проверки при личной встрече. — Да брось, Джеймс. Неужели, ты ревнуешь? — Уже нет, мистер Берн. Мне, слава Богу, больше нет дела ни до вас, ни до ваших похождений, — улыбнулся Джеймс уголком рта. — Я не могу уйти... — Элио! — Вильямс устало сжал переносицу и склонил голову, коснувшись лбом холодного стекла. —  Я знаю, что ты скажешь, и я не намерен слушать это вновь. Берн сделал решительный шаг к Джеймсу, но тот резко поднял руку, останавливая. — Я не могу, Элио, — продолжил он, —  не могу и не хочу больше видеть тебя. Поэтому, — Вильямс повернул голову и посмотрел Берну в глаза, — я прошу тебя: оставь меня в покое. Брюнет сделал еще один шаг и легко коснулся напрягшегося плеча. Сжал жалобно скрипнувшую ткань, отпустил и осторожно разгладил образовавшиеся складки. Джеймс молчал, солнце садилось за горизонт, скрываясь за крышами домов, пела обманутая осенним теплом цикада. Какие, к чёрту, цикады?