Пойманный охотник (Аркадии, ведьме полуночи)

***

Задыхаясь, словно утопающий, захватив глотком воздух так, что у него до боли свело челюсти судорогой, охотник будто вынырнул из необъятной бездны на поверхность с чувством, как если бы в нём оборвалась душа, вернувшись к реальности с идущей кругом головой. Его в первое мгновение возвращения к настоящему непонимающий взгляд встретил блеск выразительных очей вампира и его довольная улыбка не без примеси его обычного ехидства беса. — Ну? Как? Понравилось? — лукаво сощурившись, осведомился граф. Вигилант находился в состоянии крайней степени ошеломления. Через пару секунд осознав, что происходит, и немного придя в себя, он, будучи совершенно ошарашенным, всей душой хотел бы думать, что натурально пережитое, столь потрясшее его видение было лишь искусной проделкой сатанинского сыночка. Избравший его из ненавидимого им человеческого рода себе в «отпрыски» «папаша», утрудившийся его повторным воскрешением (это, вероятно, было не так легко даже для него), наверняка не поскупился в отношении своего любимого «чада», наделив его широким арсеналом возможностей. Однако это желание исключало понимание, что, даже если вампир и мог погрузить его сознание в созданную им картинку, плод его выдумки, заставив его мозг видеть то, что он хотел, чтобы он видел, он несомненно был не в силах сделать так, чтобы он при этом испытал те непередаваемые словами, вышибающие разум чувства, те взрывные эмоции, те ощущаемые истинно реальными реакции его тела. Проделать такое, заменив в нём его самого подделкой под него, которую он бы принял за себя, так как она стала бы им, им на самом деле не являясь, был бы не властен сам Сатана. Охотник знал, что эти чувства, переживания и ощущения несомненно были его прошлыми чувствами, переживаниями и ощущениями. Чувствами, ощущениями и переживаниями его собственных сознания, души и тела. У него не было и не могло быть никакого сомнения в их подлинности. Показанное ему Дракулой было правдой, как бы ему ни хотелось, чтобы оно ею не было. Он знал это так же бесспорно, как и то, где он сейчас находится. Он действительно снова, как наяву, пережил фрагмент из своего прошлого. Он был тогда таким. Так воспринимал, так думал, так чувствовал… В уме Ван Хельсинга всплыло то странное, конфузящее желание, на миг мелькнувшее в сумерках границы между осознанным и бессознательным во время его встречи с вампиром в замке Франкенштейн, которое он тогда тотчас же изгнал, приказав себе забыть о нём, едва ли не до того, как оно возникло, — желание сорвать с его волос зажим, удерживающий их в щегольском хвосте, и попробовать, каково оно — ощущение от прикосновения к этим невероятно густым, гладким прядям, струящимся переливами тысяч искрящихся разноцветных отблесков отражаемого ими света, а затем узнать вкус вызывающего кармина его неприлично чувственных губ, соблазняющих яркой краской и манящими очертаниями, внушающими мысль о поцелуях… Теперь он понимал, откуда оно взялось и что, учитывая его средневековые отношения с Дракулой, оно было отнюдь не странным, а напротив — вполне естественным для него… У него не осталось ни малейшего намёка на тень сомнения насчёт того, что собой представляла его прошлая связь с бывшим правителем Валахии, ставшим (а, возможно, и бывшим им изначально, с рождения) демоном, и какой всеобъемлющей глубины и силы были его чувства к нему, заставившие его играть роль, противоречащую природе и самому мужскому естеству, и наслаждаться ею… Да, они были бурными. Да, он был страстно, до потери разума влюблён в него вопреки всему… даже самому себе… Теперь он знал, почему у него так щемяще-тоскливо-томительно сжалось сердце при виде слайда с его средневековым портретом, продемонстрированным ему Джинеттом при помощи «волшебного фонаря», словно он увидел кого-то родного из прошлой жизни. Потерянного и забытого… Четыре века назад он любил изображённого на нём красивого вельможу с породистыми чертами отпечатывающегося в памяти благородного лица, тонкими чувственными губами и поволокой печали в выразительных глазах. Любил его без памяти, без ума… Был буквально околдован им. Безумно любил… Вот именно! Это было безумием! Бе-зу-ми-ем! Помешательством! Помутнением рассудка в его прошлой жизни! Душевной болезнью, от которой он излечился! Сумасшествием, навсегда оставшимся в прошлом и не имеющим никакого отношения к нему настоящему, когда он совершенно изменился и стал абсолютно другим (кем бы он там ни был, ангелом в человеческом теле или просто каким-то особенным, необыкновенным человеком)! Никакого отношения! Никакого! Никакого! Ни-ка-ко-го! Сделав судорожный вдох, мужчина, несмотря на поднявшуюся в его душе настоящую бушующую бурю мыслей и эмоций, внешне смог настолько овладеть собой, что ответил не спускающему с него взгляд, удовлетворённо-ехидно улыбающемуся графу, посмотрев на него с деланным спокойным недоумением, которое, невзирая на его внутреннее волнение и смятение ярящихся чувств, ему удалось сыграть просто безупречно. — Понравилось что? Темнота? Ты собирался эффектно явить мне картину из забытого мною прошлого, но я ничего не увидел, просто провалившись во тьму, — сверля вампира насмешливым взглядом, хмыкнул он и недоумённо-уничижительно пожал плечами. — Я ведь, как ты утверждаешь, не просто человек, не обычный человек, а ставший человеком архангел Габриэль, и, видимо, по этой причине твои дьявольские способности тебя подвели, — ухмыльнулся он зеркальным отражением ухмылок демона. — Тебе оказалось не под силу произвести то, что ты хотел, в отношении Левой руки Господа. Не рассчитывал на такое? — приподнял он бровь, блистая широкой издевательской улыбкой — точной копией улыбок Дракулы. — Как это такой матёрый, почти полутысячелетний чертяка, прошедший огонь, воду и медные трубы, мог так оплошать и не учесть это? Так оконфузиться? Так опростоволоситься с заявленной демонстрацией, а? Граф знал, что то, что говорит вигилант, ложь, но очевидно действительно никак не ожидал такого ответа и реакции попавшего в его ловушку героя и, удивлённый, на несколько мгновений явно опешил. Он предполагал разные, но к таким готов не был. И его очевидная растерянность доставила немалое удовольствие торжествующему рыцарю Святого ордена. В обстоятельствах, в которых он оказался, Ван Хельсинг радовался даже такому мелкому отыгрыванию счёта. Обескураженный вид вампира даже заставил охотника расхохотаться несмотря на его далеко не радужное настроение. Окинув его восхищённым взглядом, в котором горело неподдельное чувство к нему, быстро вернувший себе уверенность Владислав присоединился к его смеху, достойно оценив этот находчивый, тотально обезоруживающий, заставший его врасплох ход с его стороны, против которого у него не оказалось приёма, пусть и на короткое время, но заставивший его почувствовать себя растерянным, утратившим доминирующую позицию и чуть ли не разуверившимся в своих силах, на несколько секунд выбив его им из комфорта абсолютного властвования в ситуации, невзирая на то, что он знал, что он лжёт, равно как и его непоколебимость, присутствие духа и то, как превосходно он сыграл, несмотря на его душевное волнение. Демон буквально купал служителя Церкви в пламенном взгляде своих искрящихся глаз, и ватиканский эмиссар чувствовал непроизвольную душевную дрожь от приятности ему этой любовной купели его бездонных очей, глядя в которые, он проваливался, как в пропасть… — Что ж, ладно, можешь не делиться своими впечатлениями, оставив их при себе, непрошибаемый чёртов упрямец. И в таком случае сосредоточимся сугубо на настоящем, — улыбнулся Дракула, — перейдя к следующему номеру нашей насыщенной программы, повторив то, что ты только что ещё раз испытал, вернувшись благодаря мне в наше великолепное прошлое, пусть и решил отрицать это. О! — щёлкнул он своими тонкими пальцами. — Совсем забыл. Нам же потребуется помощник — прекрасное вспомогательное средство, специально созданное для способствования проведению богопротивного процесса, а оно осталось в «процедурной». Заразился от тебя забывчивостью, — засмеялся вампир. — Потерпи немного, мой ненаглядный, я сейчас. — Со своей всегдашней грацией движений, он поднялся с кровати и направился в уборную за коробочкой с душистой смазкой. Взгляд переставшего насмешливо улыбаться, мгновенно помрачневшего охотника, на чело которого надвинулась тёмная, грозовая туча, словно сам собой последовал за ним, помимо его воли съехав по копне его блестящих волос и прикипев к соразмерной, атлетической фигуре демона, обладающей совершенными пропорциями в сочетании с изяществом линий, невольно отмечая все её достоинства. Ван Хельсинг спохватился, только когда он, пройдясь по её точёным контурам, задержался на его идеально вылепленных, как и все остальные части его тела, ягодицах меж красиво выведенных изгибов бёдер, в искусительном покачивании которых чередование их попеременно поджимающихся при ходьбе мышц акцентировало то левое, то правое полушарие, вызвав в нём мысль, что их аккуратная, округлая в точно выверенной мере эстетической изысканности форма, могущая служить эталоном, выглядит чертовски возбуждающе. Выругавшись и дав себе мысленную оплеуху, вигилант, будучи зол на себя чуть ли не сильнее, чем на упыря, принудил себя отвести взгляд в сторону. И всё-таки зачем природе понадобилось наделять мужское тело таким утончённо соблазнительным тылом, чьи прекрасные очертания будут оценены ваятелями и живописцами или просто имеющими художественный вкус людьми, но который не может быть полезным её цели привлечения к его обладателю противоположного пола и расположения его к нему, нужных для гарантирования успешного поддержания достаточного размножения? Очевидно, в этом случае без всякой связи с обеспечением непрерывности жизни человечества на земле, чисто ради следования канонам возвышенной красоты, выраженной в человеческой плоти, невесело усмехнулся он. Взяв требующееся средство, вампир быстро вернулся к пойманному им борцу со Злом. — Заждался? — бесовски щерился он, сверкая безупречными перлами зубов, грациозно опустившись с ним рядом на кровать. Его блистающий вид словно свидетельствовал о том, что он был в курсе, на что смотрел охотник и какие мысли его посещали, когда он отлучился за смазкой. — Заждался, — рыкнул в ответ мужчина, зло зыркнув на него из-под нахмуренных бровей, пронзив его испепеляющим взглядом. — Того, что тебя не обрадует… — Лелеешь сладостные планы жестокой мести? — не отпускал с лица ослепительную улыбку демон. — Я надеюсь убедить тебя отказаться от намерения их непременной реализации. Вигилант, огненно метнув в него разящий клинком взгляд, молча ответил гримасой, постаравшись вложить в свою красноречиво выражающую мимику как можно больше презрительного пренебрежения, уничижения и оскорбительной насмешки, заключив говорящую без слов игру мышц его красивого лица язвительной, саркастически едкой, режущей лезвием ухмылкой. Оценив его эффектную, многозначительную пантомиму мягкой улыбкой, граф, никак её не прокомментировав, открыл принесённую им коробочку со специальным средством, и комнату наполнило благоухание жасмина. — Наш необходимый помощник, — объявил он, улыбаясь. — Благодаря врагу Бога, науке, он теперь гораздо лучше простого масла, которым мы пользовались в Средние века. Ты оценишь, хоть мы отлично обходились и с маслом. Как я тебе говорил четыре столетия назад, с одной стороны, надобность в дополнительных средствах неудобна, затрудняя достижение желанного, но с другой, чем сложнее что-то получить — тем выше оно ценится… — хитро подмигнул он охотнику и положил открытую коробочку на постель. — Ну, Габриэль, наконец дошло дело и до главной части. До великой тайны, как соединение двоих в одну плоть называется в Евангелии, — торжественным тоном провозгласил он и сверкающе улыбнулся. — Уверен, что, изнемогая от желания осуществить в настоящей реальности то, что ты только что снова испытал в прошлой, ты заждался и весь в нетерпении, хоть из-за вежливой сдержанности гостя и чинишься, не желая в этом признаваться, — издевался демон, смеясь. Взяв одну из подушек, он поместил её ниже изголовья кровати, у её центра. — Давай, принимай нужное местоположение и позицию, мой сладкий красавец, водрузи свои прекраснейшие в мире ягодицы на сие удобное ложе. Так нам в нынешних обстоятельствах будет предпочтительнее, чем у стены… Двинув желваками, Ван Хельсинг почти до крови закусил губы, готовясь к этой пытке. Надо собрать волю и выдержку в кулак и заставить себя мужественно перенести её, как и предыдущее, чтобы спасти Карла. Он должен пройти через всё. Вынести и вытерпеть всё. Иного способа нет. Видимо, это тоже наказание за его грехи. Определённо, да, и Джинетт прав. Адское чудовище заплатит за всё. Он обязательно, чего бы это ему ни стоило (он посвятит этому жизнь!), организует для него персональный ад, которым демон будет «наслаждаться» до Страшного суда, имея достаточно времени, чтобы раскаяться в том числе и в этом. — Не мешкай, Габриэль, я жду… — голос графа прозвучал угрожающе, его глаза зло полыхнули. В который раз с хрустом сжав челюсти так, что его зубы заныли, мужчина принудил себя выполнить его приказ, переместившись в указанное место и уложив свои скульптурные ягодицы на подушку, таким образом вознеся их над постелью, чувствуя кожей, как его тело омывает огнём пылающий взгляд Дракулы, не спускающего с него своих больших, горящих похотью глаз. — Умница. А теперь раздвинь свои великолепные, свои красивейшие ноги, предоставив твоему старинному другу доступ в запретное и недостижимое для всех других, кроме него, место… Призвав на помощь всё своё мужество, вновь подкрепив себя мыслью об ожидавших демона будущих нескончаемых мучениях, которые он ещё раз поклялся непременно сделать реальностью, Ван Хельсинг заставил себя совершить и это непередаваемо унизительное для достоинства настоящего, мужественного, мужчины действие, принеся воистину величайшую жертву, которую он только может принести, возложив её на алтарь самопожертвования, ради спасения друга, избавив того от пыток и мук ужасной смерти. Отбросив голову и закрыв глаза, чтобы не видеть этого, он, в состоянии чуть ли не на грани помрачения сознания, развёл свои длинные, замечательно красивые ноги, нервически дрожа всем телом от невообразимого для героя унижения и стыда, будучи не в силах унять эту морозную, мелкую дрожь, пробегающую по его телу миллионами ножек мерзких мурашек… Вампир с пылающим в его взгляде диким возбуждением и переполняющим его торжеством смотрел на эту картину со сладостным удовлетворением. Эта ночь была для него ночью истинного блаженства — он получал сатисфакцию, он получал награды… Физические и моральные за понесённые им мучительные поражения и причинённую ему боль наказанным облечением в человеческое тело, лишённым власти и могущества архангелом Габриэлем, предавшим их великое, их неземное чувство! Преизбывные награды… Наконец! Наконец! Наконец!!! О, Дьявол! Слава тебе, Люцифер!!! Скользнув с его обычной грациозностью между разведённых ног вигиланта, адский аристократ снова опустился на него, накрыв его тело своим, прижавшись бёдрами к его бёдрам. Соединив пульсирующее пламя их взаимного желания, он издал чувственное урчание. Совершив судорожный захват воздуха губами, охотник, чуть дёрнувшись, вжал зубы в губы от в который раз сотрясающе прокатившейся по его телу жаркой волны любострастия, мгновенно прогнавшей прочь бившую его секундой раньше психологическую дрожь от ещё одного невероятного унижения, которому его подверг демон, сменив её дрожью возбуждения, пронеся по нему ураган чувственного волнения, заставивший отозваться сладостными содроганиями каждую его клеточку, а позвоночник завибрировать, как в песне, бурно прошив его мириадами жгуче пронизывающих искр… С позабывшим о мерном биении сердцем, Ван Хельсинг пылал… — Не хочешь попросить меня, чтобы я был с тобой нежным? — блистал улыбкой вампир с довольно-лукавым блеском в бездонных очах, сейчас отражавших свет камина и свечей тёмными агатами, проходясь в ласке холёной рукой по его ореховым волосам. Очаровательные глаза служителя Церкви зло сверкнули в победившем даже возбуждение раздражении. — Да пошёл ты! Сатанинский шут гороховый… — прорычал он — и в ужасе похолодел, запнувшись, споткнувшись о последний звук его оборвавшейся фразы: вампир, театрально-удивлённо изогнув красивую бровь, будто не веря своим ушам и убеждаясь, что он действительно это слышит, чуть повернул в лёгком наклоне голову с «вопросительно»-издевательским выражением, напомнив охотнику о его предупреждении — что наказанием за «поношения» его «блистательной особы» будут страдания Карла, о чём он в праведном пылу вспышки раздражения совсем позабыл, а то, что он произнёс, безусловно было оскорблением с невозможностью неоднозначной трактовки. Дракула с очевидным удовольствием, демонстративно смакуя, смотрел, как пылающий в глазах мужчины огонь возмущённой злости мгновенно потух, сменившись выражением страха за его друга, когда он осознал допущенный им по неосторожности и могущий оказаться фатальным промах, грозящий послушнику физическими мучениями, понимая, что носящее более чем привлекательную человеческую оболочку жестокое исчадие преисподней вполне способно осуществить свою угрозу. — Прости… — поперхнувшись собственным дыханием и нервически сглотнув, с дрожью в голосе выдавил из себя вигилант. Даже в такой ситуации произнести это стоило ему немалого труда. Ему было легче перенести физическое насилие демона над собой, чем просить у него прощения. — Прости… — повторил он и, сделав вдох, добавил: — Прошу тебя… Граф ничего не ответил, молча гипнотизируя его чёрным огнём своих больших глаз, очевидно наслаждаясь его просьбами о прощении, притом, что своим раздражением он сам поставил себя в ситуацию, вынудившую его молить его. Потерзав охотника ожиданием страшного последствия его несдержанности и насладившись его немой, парализующей тревогой, повисшей в воздухе почти осязаемым, диким напряжением, и смесью ужаса, бессильного сожаления и самобичевания в его красивых глазах, продержав его в этом мучительном состоянии почти минуту, показавшуюся вигиланту вечностью, в течение которой он, оцепенев, с подрезанным волнением дыханием забыл, как делать вдохи и выдохи, ощущая, что кровь в его жилах застыла от страха за Карла, вампир удовлетворённо засмеялся: — Ну ладно, выдохни. Так и быть, прощаю на первый раз. Ты ведь поражён тотальной забывчивостью. Тебе повезло, что я воплощённая не-мёртвая доброта, — сощурился он с язвительной ухмылкой. — Но помни, это первый и последний раз! В следующий, если он по твоей вине случится, я не проявлю снисходительного милосердия и просьбы о прощении будут бесполезны. Можешь в этом не сомневаться. Прикрыв глаза, Ван Хельсинг облегчённо перевёл дух. Чёрт! Чёрт! Чёрт!!! Он пришёл, чтобы освободить послушника из лап адского чудовища — и своей неосторожностью поставил его на грань пытки!!! И был вынужден обратиться к демону с унизительной мольбой о прощении… Что с его нервами, с его некогда непрошибаемой выдержкой и стальным самообладанием??? Что с ним за один вечер сделал кровосос??? Ведь он всегда был непоколебимо хладнокровен в самых критических условиях, при смертельно опасных обстоятельствах, как это жизненно необходимо при его роде деятельности! Иначе его служба «очистителем Земли от мусора», как он для себя определял свою должность, в Святом ордене никак не продлилась бы семь лет: он был бы мёртв ещё в начале этого срока (даже при правдивости того, что его тело чудесным образом не изнашивалось и не старело и смерть по естественной причине ему не грозила, это не исключало для него возможности лишиться жизни насильственным путём. Он мог быть убитым или хуже того — искалеченным). Его сердце билось спокойно и ровно даже в самые рискованные моменты, когда он находился на грани смерти, на краю гибели — но в эту проклятую ночь демон заставил его дёргаться, подпрыгивать к горлу, колотиться и стучать как сумасшедшее… Мужчина клятвенно дал себе слово во что бы то ни стало не сорваться, забывшись, повторно, со стоическим бесстрастием выдержав всё, что бы ни говорил и ни делал сатанинский сынок, как бы ни провоцировал его своим бесовским паясничанием. — Знаешь, сколько человек мечтало бы оказаться сейчас на твоём месте, как женщин, так и мужчин? — спустившись кончиком указательного пальца по щеке охотника, медленно проведя им по его зацелованной солнцем, загорелой коже, словно задумчиво рисуя, скользя любующимся взглядом по его чеканно красивому лицу, вампир очертил им волевой контур его подбородка. — Люди, хоть и трепеща меня, называют меня «невероятно красивым» и «смертельно соблазнительным» … Угол рта вигиланта, дёрнувшись, поехал вверх в кривой, презрительной ухмылке. — Тебе требуется расхваливать мне себя, как товар? — насмешливо отрезал он, радуясь предоставленной упырём возможности уязвить его (по крайней мере попытаться это сделать), при этом прямо не оскорбляя. Но ничуть не смущённый замечанием Ван Хельсинга, Дракула сверкал ослепительной улыбкой, затмевая ею отражающие свет искрящимися бриллиантами кристаллы хрусталя роскошной люстры, спускающейся с лепного потолка с пухлыми ангелочками. — Движимый благими побуждениями, я пытаюсь отвратить твои мысли от мучающего тебя, тягостного предмета, обратив твоё упёртое внимание на факт твоего великого счастья… — погрузился он ответно смеющимся, лукавым взглядом в его пленительные глаза. — Мне плевать, кто, как ты в своей сатанинской самовлюблённости дьявольского «Нарцисса» считаешь, мечтает оказаться на моём месте и как тебя называют! — с гневным блеском во взоре раздражённо рубанул тот в ответ, разочарованный его не достигшим цели уколом. — Я думаю об одном — чтобы ещё одна пытка, которую мне придётся выдержать, чтобы купить этим свободу Карлу, поскорее окончилась и ты отпустил его, надеясь, что ты, имея оставшейся в тебе хоть мельчайшую крупицу человеческого после превращения в адское чудовище, сохранил честь аристократа, по крайней мере её подобие, что понятие о ней не стало для тебя пустым звуком, что из уважения к ней и благородству, которое должно быть присуще дворянину, из уважения к себе в этой связи, ты не нарушишь данного тобой слова и выполнишь своё обещание, а не обманешь, как это в обычае у нечисти и нежити, что ты, став демоном, не стал при этом бесчестной, лживой тварью, что не поступишь как вероломная бесовская чернь! Пока рыцарь Святого ордена пылко возглашал свою обличительную тираду, вампир, внимательно её слушая, был занят старательным прокладыванием опаляющей кожу, горячей и влажной ленты по его шее своим пламенным языком, наслаждаясь его телом и внутренне улыбаясь. — Пытка… — вздохнул он, когда тот окончил её. — Чёртов упрямец… Эта пытка будет для тебя сладостной… — жарко приблизив губы к его губам, похотливым пламенем выдохнул он, и алчно впечатался ими в них. Насладившись очередным поцелуем с легендарным охотником на монстров, в сладости которого с головой утонули оба, вдоволь посмаковав его рот, который он разорял своим ненасытным языком с самозабвенной страстью умирающего от жажды, припавшего к живительному источнику, и облизав напоследок его пылающие яркой краской губы, попутно их засосав, граф отстранился, собираясь подняться. — Я не нарушу своего слова, можешь не беспокоиться на этот счёт, — без всякого бесовства, серьёзно глядя в глаза своего принуждённого любовника, уверил он его. — Хочется верить. Покинув тело вигиланта и расположившись с ним рядом, граф, взяв принесённую им коробочку, принялся наносить её содержимое на указательный, средний и безымянный палец правой руки, тщательно его по ним распределяя. — Потерпи, мой прекрасный, — сопроводил он свои действия словами с улыбкой, в которой издёвка причудливо сочеталась с нежностью. — Как бы ты теперь ни относился ко мне и тому, что сейчас между нами происходит, я нравлюсь тебе наперекор твоему гневу и злости на меня и возбуждаю тебя так же, как и четыре века назад, а несмотря на твою геройскую брутальность и грозную суровость, ты чертовски страстен и чертовски чувственен. Ведь, как я уже отметил, ты воплотился в бытии как архангел небесного огня, и в глубине тебя пылает столь же сильный земной. Твоя непреклонная воля может запереть его у тебя внутри, подавить его, скрыть его жар, утаив его от тебя самого, но она не в силах загасить его, ибо огонь — суть твоего естества. Я же легко могу не только извлечь твоё внутреннее пламя наружу, как бы глубоко ты ни прятал его за каменными засовами сознания, словно похороненным под холодными могильными плитами Церкви, которой ты так неутомимо, так неистово, так рьяно служишь, но раздуть его во всепожирающий пожар страсти, в чём ты уже неоднократно убедился за нашу текущую встречу. — Закончив с предварительным приготовлением, Дракула занял позицию между ног Ван Хельсинга. — И такая унизительная для мужчины роль, если она не является выражением великой любви, не помешает твоему наслаждению, потому что ты будешь исполнять её по отношению ко мне, потому что ты соединишься со мной… Исполнение её тобой по отношению к кому-либо другому невозможно по определению. Ты и попал в такое положение потому, что оно связано со мной! С твоей половиной! Я — исключение для тебя из всех других! Мы оба высшие создания, Габриэль, и мы навечно связаны, как бы ты ни противился этому! Наша прекрасная история продолжается и никогда не закончится! Она продолжится, даже когда «прейдёт этот мир» и окончится время! Мы принадлежим друг другу вопреки всему, что бы ты об этом ни думал и как бы ни отрицал это! Мы — части целого! Наша связь нерасторжима! И нам предназначено быть вместе несмотря ни на что! Я это понял, и ты тоже поймёшь… Ты дважды убил меня — живого и не-мёртвого, — но я не уничтожен, потому что пока существуешь ты — буду существовать и я… Скоро наслаждение вышибет из твоей упрямой головы лишённого любви воина твоего тиранического хозяина, Бога, мучительные мысли о твоём позоре и унижении, заставив просто забыть об этом, отбросив их к чёрту, и целиком погрузиться в фантастическое удовольствие, отдавшись феерическим усладам плоти в моей компании, по которым твоё тело так изголодалось… Ты изголодался, Габриэль… Изголодался по мне…