Часть 8
3 сентября 2025 г., 18:37
Примечания:
Ещё кусок вымучил, фух... 😁 Приличный такой кусочек получился, 11 страничек 😎😁 Так что решил разделить на два ради хитрого повышения производительности😁 Появление следующего потребует какого-то времени. Подозреваю, более-менее (скорее, более) длительного: выдохся, уморился-умаялся 😁, надо как-то вдохновиться-подзарядиться-взбодриться😆 на дальнейшие подвиги 😁, набраться храбрости 😄 Был бы рад доделать в темпе резвом, представив всё единовременно и быстро развязавшись с обязательством, увы, не могём-с, объектив и субъектив позволяет совершать подачу только черепашьей скоростью, весьмаааа растянуто по времени 😐🤷🏻
***
Торопясь, он, маршал Святого ордена, чья рыцарская слава непобедимого христианского воина, носящего громкое прозвище «Левая рука Бога», гремела по всей Европе, Средиземноморью и Ближнему Востоку, летящим шагом быстро шёл по одному из многочисленных и запутанных коридоров замка князя Валахии, направляясь в отведённые ему покои, когда из густой тени бокового прохода, который он миновал, совершенно неожиданно для него — как дух из-под земли — возник его хозяин и, без слов схватив его за руку и зажав её в стальные тиски своей, стремительно повлёк его к находящимся в нём ступеням, ведущим в небольшую башенку на верхнем этаже, а затем вверх по ним. — Чёрт… Влад… что ты творишь?.. — задохнулся он, застигнутый врасплох налётом любовника, уступив его желанию и последовав за ним по пути, по которому он его увлёк, — проходу, а затем каменной лестнице. — Я тороплюсь, мне пора выезжать… — «Чёрт»? Что за выражение для великого христианского героя, которого простой люд почитает святым? — Услышал он в ответ смешок не повернувшегося в спешке любовника. — Ты доведёшь и не до такого… Я думал, ты занят государственными делами, принимаешь доклады должностных лиц о положении дел в стране, а не делаешь засады в коридорах… — Приходится прибегать к засадам, иначе тебя никак не уловить в сети любви… — Влад, я сказал, что тороплюсь… — Это не займёт много времени… Ты же хочешь, чтобы я мог сосредоточиться на государственных делах и всём прочем, что мой долг правителя повелевает мне выполнять, радея о благе страны и её народа? Они достигли двери в башенку, и, отворив её (он заметил, что его лилейно белые руки, удивительно не потерявшие из-за рукояти меча своей утончённой формы, дрожат), валашский Дракон, втолкнув его внутрь и влетев следом, запер её за собой. — Не могу! — огненно выдохнул властитель карпатской страны с полыхающей в его больших, напоминающих всколыхнувшиеся синие озёра глазах дикой страстью, буквально окатывая его пламенем своего дыхания, словно горячим ветром самума, и несущимся от его тела палом жаром, от чего у него побежали непроизвольные мурашки по коже, и он в который раз почувствовал себя будто находящимся наедине с действительно принявшим вид человека драконом. — Не могу больше терпеть, Габриэль! Сколько дней мы уже не занимались любовью?! Я потерял им счёт… Они кажутся мне бесконечностью… Я умираю от желания… схожу с ума… меня сжигает изнутри… Не могу думать ни о чём, кроме того, как невыносимо я тебя хочу… И, не дав ему ничего ответить, князь, резко схватив его, тяжко дыша, будто от крайнего напряжения при изнурительном физическом труде, прижал его грудью к каменной стене, обжигая его огнём своего тела и дыхания, и ему казалось, что в его груди трепетно бьётся не одно, а два взволнованных сердца… Он чувствовал, что его венценосного любовника, укутавшего его своей пьянящей страстью, как тяжёлой пеленой, натурально бьёт дрожь, словно он был в ужасной лихорадке, и, ощущая его тело своим, сам был мгновенно охвачен таким же неугасимым возбуждением, стремительно ринувшимся вспыхнувшей кровью ему в пах, горячо подняв его пульсирующую страстью мужественность, в то время как красивые руки любимого, обвивающими огненными змеями ласкающе проскользив по его торсу и бёдрам, опалив его тело даже сквозь одежду, занялись её нижней частью, и их дрожание мешало ловкости и спорости нетерпеливых тонких пальцев, принявшихся торопливо расстёгивать застёжки его брюк. — Ты бы… помилосердствовал… — горя, с трудом вымолвил он, борясь с мешающим говорить, совершенно взбесившимся в груди дыханием, пресекающим слова, облизав горячие губы, — я… целый день… проведу… в седле. Может… поменяемся?.. — Но ведь… моя очередь… любимый… — возразил князь, отвлёкшийся от расстёгивания его брюк на ласки, между поцелуями, впечатывающимися нежным огнём его губ в его шею, стекающим под его кожей горячими струями, опаляя его изнутри, тяжко падая ему полыхающими сгустками сладкого волнения в живот, прошибая любострастной дрожью насквозь, заставляя тело стонать от желания… — И тем лучше… что в седле… это будет… напоминать… тебе обо мне… — продолжив своё дело с застёжками, лукаво шепнул он, пахнув на его волосы пламенным облаком своего шумного, прерывающегося дыхания, добавив жара в его пылающее тело и душу… — Думаешь… ты нуждаешься… в таком средстве… напоминания мне о себе?.. — хрипло выдохнул он с пересохшим горлом, обжигая себе губы воздухом из его груди, подрезаемым рваным дыханием. Смешок с ноткой самодовольства: — В любом случае… это не помешает… — Сын Дьявола… — Левая рука Господа… накажет его по возвращении… — И сурово… — Буду ждать с предвкушением… Он коснулся рук любовника своими и помог им расстегнуть последнюю застёжку, с которой они никак не могли справиться. И брюки соскользнули вниз, оголив интимную часть его тела. Горячие руки Владислава, пройдясь умелой лаской по его взметнувшемуся, до предела налитому желанию, а затем нежно, едва ощутимо коснувшись кожи его обнажённых ягодиц подушечками пальцев, страстно их сжали, обхватив снизу «веерами» разведённых пальцев, и раздвинули, открывая доступ к месту в их телах, позволявшему им испытывать предельно возможное наслаждение друг другом в слиянии в одно целое вопреки (и в то же время благодаря) природе, человеческим установлениям и законам и запретам Бога… Страстно соединяясь с любимым, он равно хотел быть в нём и иметь его в себе. И сейчас, задыхаясь от желания, душно прижатый Владиславом к стене, холодные камни которой стали горячи, как печка зимой, с мутящимся от страсти сознанием, каждой клеточкой своего тела и каждой частичкой души дико жаждал снова ощутить его внутри себя… Ему было наплевать на то, что их любовь была грехом, и ни малейшего протеста со стороны чести и достоинства из-за противоречащей мужскому естеству и восприятию роли: чудо этого неземного чувства превращало то, что при его отсутствии было нестерпимо унизительным и позорным для настоящего, мужественного, мужчины, в прекрасное и безумно желанное… Он не знал, слышит ли он шум своих тяжёлых вдохов (делая их, его охваченная пламенем грудь напрягалась словно для подъёма непосильной тяжести, едва не разрываясь) и выдохов или его… Мягкий шорох ткани — и его бёдра буквально омыло, словно валом бурно накатившего прибоя взволнованного штормом моря, обжигающей волной возбуждения, обдавшей его огнём, заставив их дрогнуть, погрузив его в бушующее сладострастное полыхание, захлестнувшей сознание и естество, охватив тело и душу почти невыносимым, выхватывающим из груди дыхание нетерпением, когда он почувствовал ягодицами заключённое в нежную кожу пламя содрогающегося от вожделения телесного воплощения любви князя… Владислав чуть отстранился. Не оборачиваясь, он томительно ждал как в полузабытьи от желания, овевая камни жаром своего надрывающегося дыхания, знойно отбивающегося от стены ему в лицо, с объятыми трепетом сердцем и нутром… Хлопок откупоренного пузырька — и через минуту он, наконец, ощутил в облаке аромата жасмина уверенное, горячее и в то же время прохладное от масла, влажное проникновение любимого «под своды» его тела, соединяющее их. Переполненный дрожью, он, впуская его, объял собой плотское выражение его страсти к нему, глубоко вошедшее ему внутрь. Резкая боль, служа острой приправой стального лезвия к их любовным усладам, почти мгновенно растворилась и без следа утонула во вновь затопившем его до кончиков пальцев, охмеляющем телесном и душевном наслаждении от слияния с его грешной, но такой сладкой любовью, с разительной, сметающе-повергающей, огненной сладостью которой не могла сравниться нежная сладость Рая… Его запретная, греховная любовь стала тем единственным, что он не смог победить, единственной, кому он проиграл… Они опять одно тело и одна душа… Единое целое… И снова его взбудораженный, мятущийся, захваченный ураганом страсти дух будто собирается взмыть ввысь огненной птицей трепещущего пламени, а позвоночник и сама его сущность дрожат… Каменный пол, качнувшись, уходит из-под ног, а перед глазами во всплесках нездешних красок вновь разверзается портал в иной мир. Мир запредельного наслаждения — и он срывается, обрушивается в его дурманящие объятия… Скользящий толчок сжимаемой им, твёрдой и упругой, гладящей его собой пламенности у него внутри, касающейся особого, волшебного места в нём, — и в его теле меж бёдер вспыхивает звезда, помрачив его взор и пронзив всё, что был он, — плоть, душу и дух — своими огненно ласкающими лучами, разошедшимися за пределы замка, в отнимающих разум ритмичных качаниях проникновенных бёдер любимого… Движение небесных сфер остановилось… Времени нет… Каждый раз их одуряющее соединение в одно целое повергало их в ещё более головокружительное блаженство, чем предыдущее, погружая в него с головой, выбивая из головы рассудок, потрясая их естество… Он не знал, сколько минут, часов или столетий в сумасшедшем круговороте огня с бешеным стуком сердец в груди и неудержимым движением их трудящихся согласными изгибаниями в делании любви, неутомимых бёдер длилось очередное упоённое слияние их тел и душ. Впиваясь ногтями в камень стены и отбрасывая голову ему на плечо от преизбытка ярящихся ощущений, он то и дело закусывает губы, стараясь если не удержать, то по крайней мере заглушать вырывающиеся из его груди страстными звуками горячие выражения переживаемого им наслаждения на грани невыносимости, сливающиеся с прорывающимися сладкими стонами любовника, делающего то же. Времени не существовало, но в какой-то момент охватившая его пожаром, палящая страсть князя, достигнув вершины своего осуществления, затопила его своим пламенем, омывая, разлившись в нём расплавленной сладостью, ворвавшись обжигающими брызгами любви в каждую жилку, а его собственная удовлетворённо выплеснулась куда-то перед ним, когда он в сладостном помрачении видел перед собой не каменную стену, а вспышки рождающихся звёзд… С дыханием, будто стремящимся вырваться из груди, взломав их грудные клетки, словно заключённый из заточения, они тяжело привалились к стене, хватая горячими, опалёнными страстью губами воздух. Слыша в ушах нежный, хрустальный перезвон далёких колокольчиков, он сквозь лёгкую, блаженную, стелющуюся облаком дымку в голове и мерцающий туман во взоре, как во сне, зачарованно смотрит в любимое лицо, что было для него прекраснее всего на свете, лицо человека, непостижимо заставившего его сердце, мерно бьющееся в самых кровавых и жестоких сечах, терять свой ровный ритм при одной мысли о нём, а внутренность сладко-стынуще замирать… Яркие лучи солнца, пронизывающие приютившую их башенку широкими полосами, как клинками мечей, играя с кружащимися в их свете и кажущимися золотистыми искорками пылинками, разноцветно отражались от богато густых и длинных волос его возлюбленного князя, покрывающих своим великолепием его плечи много более роскошным пологом, чем те, что были раскинуты над его троном и ложем, озаряя его голову сиянием, словно нимбом… — Мой неутолимо страстный, пламенный Дракон доволен? — немного отдышавшись, не без лукавства интересуется он у Владислава, игриво поддев и качнув кончиком пальца одно из золотых колечек серёг в мочках его ушей, которые он носил, следуя традиции древнего королевского рода, к которому принадлежал, ведущему своё происхождение от фракийского народа. — Более чем, мой прекрасный рыцарь, любовь моя… — Пленительно изогнувшийся в ответно лукавой улыбке блестящий кармин манящих губ, что были для него слаще спелых лесных ягод, вызревших в нетронутой чащобе, приблизился к его лицу и обжёг его уста своим нежным пламенем… И его поглотила ослепительная вспышка тёмного света, унося куда-то…
