Мир в четырех стенах

Окна завешены вечно закрытыми жалюзи. Интересно, зачем они вообще нужны? Рамы надежно забиты плотно прилегающими друг к другу деревянными досками и совсем не пропускают в комнату солнечный свет. Не слышно никаких звуков природы или улицы, толстый полимер оргстекла не пропускал ни единого шума в просторную светлую комнату. Свет единственной лампы дрогнул. Значит вечереет. Только так можно было понять смену дня и ночи. Джамиль встал с кровати, оставляя раскрытую книгу, поправил смятое покрывало на ней и аккуратно ступая, подошел к уснувшему среди игрушек на полу сыну. Небольшая мягкая ладонь опустилась к малышу на голову, слегка потрепав жесткие черные волосы. Мальчик смешно хрюкнул и нелепо по-детски зарычал спросонья, чуть приоткрыв глаза. Омега легко улыбнулся, он никогда не обижался на рык сына. Хоть он и совсем маленький, но все-таки альфа. У него только недавно стало получаться выдавать этот звук. Так тихо, нечетко, без злобы и агрессии. У братьев-альф Джамиля это выходило куда страшнее и внушительнее, хоть он и не видел их в пятилетнем возрасте, а его сыну было именно столько. Когда омега родился, то младшему, Саддаму, было уже семь лет, но и в таком возрасте он брата, конечно, не запомнил. Для него они всегда были уже взрослыми, грозными, властными, слушались только более старших братьев и отца. Но они все любили Джамиля, заботились о нем и не давали в обиду, в особенности Саддам. Он ревностнее всех оберегал омегу, вечно следуя за ним по пятам. Тогда Джамиль и представить себе не мог, во что выльется эта братская любовь. — Хайдар, просыпайся, — тихо и ласково начал амаи*, продолжая гладить сына по голове, путаясь пальцами в жестких прядях волос, — время асра*. Ребенок лениво сел, упираясь маленькими ручками в жесткий ворс ковра, и аккуратно потер кулачками заспанные черные, словно уголь, глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. Джамиль с любовью смотрел на еще по-детски пухлое лицо сына, разглядывая в нем знакомые черты. Хайдар был слишком похож на отца - его маленькая копия. Мальчик поднялся и медленно пошел к старому шкафу с дверцей, висящей только на одной петле, и с усилием достал из него два небольших скрученных коврика: для себя и амаи. Пока Хайдар тащил два свертка, Джамиль занялся игрушками сына, временно сгребая их под кровать. В это время мальчик уже справился со своей задачей и расстелил оба ковра. Он встал на свой и теперь глядел на амаи. Ребенок не знал текста и просто слушал родителя. Ему был не знаком язык молитв, все, включая Джамиля, хоть и получалось это у него с ярко выраженным акцентом, общались с ним на английском. Изначально омега хотел научить его родному, но Саддам настоял на обратном, приводя доводы, что в этой стране ребенок в этом не нуждается. Вот только в какой стране они находятся, Хайдару никто не говорил. Джамиль подошел и встал рядом с сыном. Хоть и следовало совершать намаз с закрытыми глазами, альфеныш все равно то и дело косился на родителя, чтобы вовремя менять позицию и повторять хотя бы знакомые слова. — Намереваюсь ради Аллаха совершить четыре ракаата фарда послеполуденного намаза, — опустив головы, вместе произнесли Хайдар и Джамиль. Начало сын знал. Омега поднял руки и сомкнул руки у груди. Ребенок последовал его примеру, на что получил укоризненный взгляд родителя. — Прости, — одними губами произнес он, поднимая руки к голове и едва касаясь мочек ушей. Он еще не понимал, почему они молятся по разному. — Аллаху Акбар, — вновь произнесли оба. Хайдар опустил руки на уровень живота. Дальше говорил только омега. Альфеныш только стоял, сцепив руки и изредка поглядывая на родителя. Для него весь текст казался просто набором несвязанных слов, которые у его амаи получалось произносить с удивительной быстротой и легкостью. Боковым зрением ребенок следил за Джамилем, выжидая смены положения. — Аллаху Акбар, — снова произнес омега и согнулся, опустив руки на колени. — Аллаху Акбар, — чуть припоздавши повторил Хайдар, извиняющимся взглядом глянув на родителя. Джамиль проигнорировал задержку сына и продолжил намаз. Взглядом ребенок изучал причудливые восточные узоры своего ковра. Он был меньше, чем у амаи и практически новый. Хайдар только недавно начал молиться вместе с омегой. Изначально это казалось ему игрой, повторяющейся пять раз в день, в которой нужно повторять движения за родителем, успевая сделать это, когда тот произнесет определенную фразу. Но когда однажды запротивился, оправдывая свое нежелание наличием более интересных игр, то получил увесистый шлепок по пятой точке от Джамиля и понял, что это скорее теперь его рутинная ежедневная обязанность. — Аллаху Акбар, — еле успев за родителем произнес альфа и опустился на колени, затем склоняясь и укладывая голову на ладони. — Субхана-Раббияль-Агъля, — три раза повторили Джамиль и Хайдар. Это ребенок тоже знал. Он редко слушал слова амаи, но эти запомнил. — Аллах… — только начали омега и альфеныш, опускаясь на согнутые под себя ноги и укладывая руки на коленях, как послышался писк кодового замка на двери. Едва она отворилась, Джамиль принюхался. В помещение ворвался терпкий, сходный с ароматом кардамона, густой альфий запах. — Саддам, — тихо зашипев, начал омега, немного развернувшись к пришедшему. - Сейчас аср. — А меня это колышет? — усмехнулся альфа, запирая дверь и не оборачиваясь к находящимся в комнате. Брат никогда особо не отличался следованием законам шариата. Вернее, он выполнял их, но только при родителях и старших братьях. Единственное, чего полезного и важного он вынес для себя из родной культуры — это возможность иметь нескольких мужей, а с его состоянием ему позволили иметь максимальное количество — четырех. И это только официально. В остальном же ему было совершенно плевать на их религию, что в глубине души задевало и Джамиля, и всех четырех мужей-омег Саддама. Он не раз прерывал чужие намазы, не совершал собственные, а так же от него частенько разило алкоголем. Но рассказать об этом старшим мужья не имели права из-за страха быть битыми, а сам Джамиль просто не имел на это возможности. Он теперь даже не знал, вспоминают ли те о нем хотя бы иногда. Хайдар в растерянности завертел головой, переводя удивленный взгляд то на амаи, то на дядю. Ребенок не понимал, закончена ли на сегодня вечерняя молитва, а если и закончена, то хорошо это или плохо. Джамиль же пытался подавить в себе злобное шипение. Он не имел права этого делать на брата, как бы ему этого не хотелось. По тягучему яркому запаху он понимал, что сейчас случится и зачем вообще пришел брат. Тот же уже вальяжно устроился на кровати, развалившись на ней по диагонали, сминая своим телом нежное покрывало персикового цвета и скинув на пол маленькую такого же цвета подушку. Он выжидающе глядел на брата, с издевкой улыбаясь. Джамиль, тяжело выдохнув, встал. Он с нескрываемым презрением смотрел на альфу. Когда-то в его взгляде читались мольба, отчаяние, ненависть, но спустя столько лет в них осталось только презрение. Особенно сейчас, когда у того гон. В этот период мужей всегда было ему мало. Он мог прийти в любой момент, не заморачиваясь о том, чем сейчас занят омега с сыном, пусть хоть при смерти будут. Ему надо, а он альфа, значит они обязаны его послушаться. Хайдар все еще сидел на полу в той же позе, приоткрыв рот, и наблюдал за действиями амаи. Он не сразу понял, что сейчас произойдет, но постепенно в его голове начали появляться мысли. Не успело его голову осенить, как дядя кивнул на него и с ехидной улыбкой обратился к Джамилю: — А малой будет смотреть и мужчиной становиться? Омега, не сдержавшись, зашипел, за что сразу же получил мощный шлепок тяжелой рукой по щеке. Та тут же вспыхнула, на смуглой коже постепенно начали проступать очертания пятерни. Он опустил взгляд, а позже перевел его на сына. — Хайдар… — начал он, но мальчик уже в ужасе распахнул глаза, резко подскочил и, запнувшись о складку ковра, упал, больно ударившись коленом. Наблюдая за этим, Саддам в голос рассмеялся, а на глазах ребенка проступили слезы. Не от боли, он много раз падал, один раз чуть не сломал руку, она была ему нипочем. Альфеныш никогда не был готов к таким посещениям дяди. Казалось, за пять лет можно было и привыкнуть. Но разве может ребенок спокойно выносить болезненные вскрики и резкие запахи боли и печали, которые каждый раз исходили от Джамиля после этого. Украдкой вытерев глаза, ребенок быстро на четвереньках пополз к шкафу, тому самому, с дверцей на одной петле. Он быстро юркнул туда и развернулся к стене, дабы даже в щель случайно не увидеть происходящее в комнате. Джамиль остановился на уровне брюк альфы. Одной рукой он принялся расстегивать ремень на них, не смея больше противиться Саддаму после своей выходки. Справившись с ним, он медленно чиркнул молнией и не спеша стал их стаскивать с брата, как можно старательнее оттягивая унизительный момент. Однако, альфа был другого мнения на этот счет. - Да что ты копошишься?! — рыкнул он, вставая и схватив омегу за мягкие длинные и слегка волнистые темно-каштановые волосы. От болезненных ощущений Джамиль поморщился, но больше шипеть не рискнул. Нужно быть как можно послушнее, только тогда брат, может быть, будет добр. Больше не медля, он стянул брюки вниз вместе с бельем, высвобождая уже возбужденный и налитый кровью член. Пару раз, чуть промедляя, он провел по стволу рукой, сжимая его в ней, а после, обхватывая губами и прижимая языком к небу, взял в рот. От альфы донесся первый довольный вздох. Все так же, не отпуская волосы омеги, альфа держал руку на его затылке, направляя Джамиля и углубляя проникновение. Тот же немного отстранился и провел кончиком языка вокруг головки, после вновь глубоко вбирая в себя. — Умница, — выдохнул Саддам, за волосы оттягивая от себя брата. Джамиль послушно отпрянул от него и развернулся, вставая на кровати в коленно-локтевую позу. Возможно, такой покорностью сегодня все обойдется без боли. Пытаясь хоть немного прийти в возбуждение, дабы начала выделяться смазка, мыслями он улетел к Хайдару. Не сыну, конечно же. К тому, в честь которого был назван альфеныш. К его отцу, оставшемуся за океаном, в таком далеком Иране. — Нет, не так, — расплылся в улыбке альфа и резким движением перевернул омегу на спину, заваливаясь на него сверху, — хочу видеть твое лицо. Одной рукой он задрал темную длинную сорочку и стянул белье. Не особо заморачиваясь растяжкой, он приставил к все еще сухому входу внушительных размеров член и толкнулся. Болезненный вскрик. Джамиль зажмурил глаза, из которых тут же покатились хрустальные соленые капли. Он снова попытался уйти мыслями к Хайдару-старшему. Он всегда был с ним нежен. Будто поняв это, альфа зарычал. — На меня смотри! — не прекращая резкие и грубые толчки, Саддам отвесил омеге еще одну увесистую пощечину по той же щеке. След ладони засиял еще ярче. Омега нехотя открыл глаза. Лицо брата было расплывчатым в пелене слез, которые предательски продолжали струиться по щекам. Единственное, что он смог понять в лице Саддама, так это то, что он улыбается. Во все тридцать два зуба, как любил это делать. — Не плачь, милый, — елейным голос начал свою вечную приговорку брат, утробно заурчав, — никто тебя не будет любить больше, чем я. Никто, Джамиль, никто. Лицом он приблизился к лицу омеги, слизывая катящиеся по щекам соленые капли и целуя брата в виски и лоб. В губы он больше не решался. После одного такого поцелуя язык ему пришивали. За такую выходку омега, конечно же, будет бит вместе со своим отпрыском, но все-таки лишиться хоть какой-то части своего тела не хотелось. От своего «непокорного» брата, как теперь называл Джамиля Саддам, можно ожидать чего угодно. Шантажировать можно было только сыном. Еще пару раз толкнувшись, альфа кончил, не выходя из узкого тела омеги, и тут же вышел, не делая сцепку. Наверняка тот хотел успеть еще и к остальным мужьям. Саддам встал, застегивая брюки и заправляя в них темно-бордового цвета рубашку, и направился к выходу. Набрав код на панели и дождавшись, пока дверь пронзительно запищит, он вышел, на последок обернувшись на всхлипывающего и свернувшегося в позу эмбриона на кровати брата. — Я люблю тебя, братик, — произнес он и скрылся за дверью, которая тут же с шумом захлопнулась и вновь запищала, давая понять, что замок вновь надежно заперт. Хайдар больше не слышал никаких звуков, кроме всхлипов амаи, но выходить все еще не решался. Мальчик обхватил свои колени и спрятал в них голову, напрягшись, будто ожидая удара. Было больно. Сердце сжималось. Но так происходило почти каждый раз, когда приходил Саддам. Когда мальчишка кидался на защиту амаи, то каждый раз получал так, что потом мог только лежать и стонать. Но это было не страшно. Больше альфеныша пугало то, что вместе с ним избивали и амаи. Еще сильнее, чем его, так как родитель с готовностью бросался на защиту сына, хоть и понимал, что это ничем не поможет. — Хайдар, — тихо позвал Джамиль, смахивая тонкими пальцами с лица последние капельки слез. Сын, только услышав печальный голос амаи, тут же выбежал из шкафа, в очередной раз споткнувшись о тот же самый жесткий коврик. Не обращая на это внимания, мальчик тут же встал и кинулся к кровати, заполз на нее, слегка скользя по шелковому покрывалу, и всем телом прижался к родителю. — Он ушел? — затараторил он. — Дядя больше не придет? — Сегодня не придет, — успокаивал сына Джамиль, гладя рукой по угольным волосам. Он обнял мальчика, прижимая к себе, и прикрыл глаза, желая хоть немного поспать перед магрибом* и, если повезет, то увидеть во сне любимого. Он не знал, когда сумасшедшая любовь брата достигла своего апогея, но «наслаждался» ее плодами уже более пяти лет. В этой самой комнате, своей единственной обителью теперь. За годы он уже отчаялся увидеть солнечный свет настолько, что не мог объяснить своему ребенку, что это такое. Как объяснишь такое человеку, который никогда этого не видел. Не с научной точки зрения, не как явление, а как ощущение этого, чувства. Ребенок лишь непонимающе хлопал глазами на это. И с самого первого своего дня здесь омега успел пожалеть обо всем в своей жизни. О том, что так любил Саддама в детстве и невольно выделял его из других братьев, о том, что молчал о его богохульстве в детстве, о том, что Джамиль родился, много о чем. Но никогда не жалел о той ночи с Хайдаром. Той ночи, после которой в нем зародилась новая жизнь.