Я всё для Вас сделаю

      Николай плыл в темноте. Она окружала его, обволакивала, проникала под кожу, но писателю не было страшно. Эта тьма казалась родной, она была нежной, осторожными прикосновениями направляла измученное сознание, удерживала от падения в неизвестность. Гоголь вытянул вперёд руку, по которой сразу поползли тонкие чёрные змейки, обнимая. Стало легко. Вся усталость, которая накопилась за эти дни, постепенно исчезала, оставляла лишь приятную расслабленность и спокойствие. А потом появилась боль. Сначала почти неощутимая, царапалась где-то на самом краю сознания. Но с каждой секундой её становилось всё больше. Темнота вокруг дрогнула и зазмеилась прочь, выпуская из своих объятий. Гоголь судорожно дёрнулся, выныривая на поверхность, и открыл глаза.       В комнате царил желтоватый полумрак. Николай лежал на нежном, почти как чёрные змейки, шёлковом белье, казавшемся сотканным из золотых нитей. Под тонким, невесомым одеялом писатель был голым. Сначала он даже смутился, но скоро успокоился. Какая разница, если уже мёртв.       Боль пульсировала в теле, собираясь в районе живота. Преодолевая сонливость, Гоголь повернул голову. Спальня была чужой. Светлые стены с тёмными узорами, широкая дверь, резная мебель - всё было незнакомым. Это было удивительно. От загробной жизни он ожидал чего-то... Другого? Нет, комната была великолепна, обставлена со вкусом, так что сразу понятно было - владелец явно не простой человек. Но всё же она была обычной, что приводило в замешательство.       Николай повернул голову в другую сторону. На него смотрели алые глаза. Затаив дыхание, Гоголь протянул дрожащую руку и коснулся кончиками пальцев лба, глядя на то, как веки скрывают горящий огонь. Он легко проводит по кромке волос и скользит выше, туда, где начинаются чёрные рога. Дыхание сбивается от волнения, когда пальцы касаются твёрдой кости. Николай осторожно обводит каждую царапинку, каждый виток, заворожённо следя за своими движениями.       - Так, значит, мне не показалось... Вы будете со мной в моём аду? Что ж, такое наказание я вынесу. От Вас я готов всё принять, Яков Петрович...       Молодой человек повернулся на бок, морщась от боли. Забыв о стеснении, он провёл второй рукой по шее Якова, ниже и остановил её на груди, прямо напротив сердца.       - Бьётся... Я думал, у бесов нет сердца. А у Вас есть. Вы всегда казались мне особенным, Яков Петрович. Поцелуйте меня. Пожалуйста... Перед тем, как Вы станете моим палачом, я хочу почувствовать Вашу ласку в последний раз...       Гуро послушно потянулся к губам своего - теперь уже действительно своего - писаря. Бес со всей нежностью, на которую был способен, целовал Гоголя, так доверчиво прильнувшего к нему. Почувствовав уже знакомое прикосновение родной темноты, он отстранился и с лёгкой улыбкой наблюдал за тем, как она оплетает всё тело, привязывает к своему хозяину.       - Вы теперь связаны со мной, душа моя, на веки вечные. И ад не страшен Вам, разве что сами захотите там побывать, посмотреть, что да как устроено.       - Но... Она же убила меня. Я помню, как Вы... Поцеловали меня там, в том доме, а потом - темнота, ничего не помню. Я думал, что и не увижу Вас больше никогда.       Гуро мягко усмехнулся и покачал головой. Он осторожно надавил на плечо писателя, заставляя его лечь обратно на кровать, и недовольно нахмурился. На повязке выступила свежая кровь.       - Барин, Вам что-нибудь нужно? - раздался негромкий голос.       От неожиданности Гоголь вздрогнул, испуганно поворачиваясь к источнику звука. На пороге комнаты стоял слуга.       - Принеси воды и полотенце. И на завтрак что-нибудь, лёгкое, - даже не глядя в сторону вошедшего, приказал дознаватель.       Мужчина исчез, и Николай перевёл взгляд на беса. Яков помог ему сесть на кровати и теперь разматывал бинты. Тёмная сила молодого человека змеилась по рукам Гуро, пробираясь под кольца и манжеты рубашки.       - Что же это Вы так настойчиво ко мне пристаёте? – с ухмылкой наблюдая за настойчивыми щупальцами, поинтересовался Яков Петрович.       - Это не я… Оно с-само как-то получается, простите ради бога, Яков Петрович!       - И всё-то у Вас, душа моя, само получается. И бумага во время видений этих Ваших сама по себе исписывается, и душегуб этот несчастный Вас забрал случайно, и сейчас – тоже… Николай Васильевич, Вы бы хоть какой контроль взяли над этим, что ли. А то, неровен час, что похуже учудите.       Николай пристыжённо опустил голову, наблюдая за умелыми руками дознавателя. Чернота, почувствовав его взгляд, замерла на мгновение. Молодой человек не знал, как управлять ею, а потому просто представил, как тёмные щупальца скользят по коже Гуро обратно, к нему. И они послушно выполнили приказ своего хозяина, постепенно исчезая где-то под кожей писателя. Бес, глядя на это, только хмыкнул как-то особенно довольно.       - Вы же поможете мне справиться с этим? - спросил Гоголь, почти незаметно кивая в сторону своего запястья, где скрылась последняя змейка. - Вы всегда помогаете, Яков Петрович. Иногда мне даже мысль в голову такая приходила, знаете, что… Впрочем, это глупо.       В комнате повисла тишина. Николай замолчал, слегка покраснев. «Смутился», - с каким-то непонятным удовлетворением подумал Гуро. Бинт уже был размотан, но бес не спешил отстраняться от молодого человека. Он осторожно поглаживал выступающие рёбра, живот, огибая глубокую рану и спускаясь ниже, к бедру, скрытому лишь тонкой тканью.       - Нет уж, раз начали, то договаривайте, голубчик.       - Мне казалось, что Вы можете быть моим ангелом-хранителем, - стыдливо отвёл взгляд Гоголь.       Гуро звонко рассмеялся. Его наивный маленький писарь был так далёк от истины. Однако заметив, как Николай отворачивается от него и пытается спрятать глаза за бледными ладонями, Яков веселиться перестал.       - Хранитель, душа моя. Да только не ангел, а бес. Самый настоящий, как видите. Рога чёрные, когти, глаза горят адским пламенем. И что же Вы, не боитесь меня?       - Нет, конечно, Яков Петрович! – ни секунды не раздумывая над ответом, воскликнул Гоголь. – Вы же такой… Замечательный… Обо мне никто и никогда так не заботился. Вы думаете, я не знаю, почему надо мной в Третьем отделении не смеются больше? Или почему Ковлейский больше не работает со мной? Это же Вы сделали так, чтобы я ни с кем больше не ездил на расследования. Вы же спасли меня, когда я уже и не надеялся увидеть снова Вас… И Петербург, и своих знакомых, и Якима… И раны сами лечите, не зовёте никого, домой не отсылаете. Если бы Вы только знали, как сильно я…       Гоголь снова замолчал, с надеждой глядя в глаза дознавателю. Тот молчал. Он молчал всё то время, пока тихо вошедший слуга шёл к кровати с небольшим столиком на колёсах, пока сервировал завтрак, пока подоспевшая девушка ставила рядом глубокую миску с тёплой водой. Он молчал, пока оба не исчезли, выполнив приказ. И только когда дверь закрылась, Гуро тихо проговорил:       - Я делаю это по той же причине, по которой Вы помогаете мне во всех делах, слушаете мои истории, соглашаетесь на самые безумные идеи. Но я не буду называть эту причину. Вы начали – Вам и заканчивать, Николай Васильевич. Я Вас не тороплю.       В комнате снова повисло молчание. Гуро закончил обматывать рану чистыми бинтами и поднялся с постели.       - Если Вам что-нибудь нужно будет, голубчик, слугу позовите – он всё сделает. А мне по делам отойти надо. Отдыхайте, Николай Васильевич.       - Яков Петрович! - Гуро обернулся на зов. - А как же Вы спасли меня? Ведь рана была смертельной, я знаю.       - Я дал Вам своей крови, Николай Васильевич. Только и всего. Однако за это Вам придётся поплатиться своей свободой. Бес делится кровью со смертным только в одном случае - когда тот становится его парой. Тогда они могут быть вместе долгие века. Не дождётся Ваш отец внуков. Связаны мы, душа моя, у нас впереди целая вечность. Никуда не отпущу, только мой Вы теперь.       Сказав это, бес вышел из спальни, оставляя Николая наедине с его завтраком. Вышел, не услышав, как писарь тихонько прошептал ему вслед:       - Если бы Вы только знали, как сильно я люблю Вас...