Уроборос городских улиц

      Душно и темно. Тело Освальда трясется и подскакивает на чем-то жестком и неудобном. Он выгибает шею, упираясь затылком в это самое нечто. Кто-то сбоку кричит. Его подхватывают и бестактно перетаскивают на какую-то другую поверхность. И снова его трясет и выгибает. Состояние больше всего похожее на тягучий жар. По ногам тянет холодом и он пытается подтянуть их под себя, но не может — ноги не слушаются. Снова кто-то кричит, в тоне человека слышатся резкие ноты истерики. Железисто пахнет кровью, а еще Освальду никак не удается разлепить веки. Он стонет, чувствуя, как ему укалывают руку.       — Освальд.       Его опять куда-то везут, судя по тому, как его мотыляет из стороны в сторону, именно везут. Он натыкается на борта и снова стонет, чувствуя, как шевелится в вене игла. Начинает кружиться голова. Он задыхается.       — Освальд!       В горло грубо впихивается пластмассовая трубка. Он уже не может стонать и только сипло дышит, чувствуя, как расправляются легкие. По глазам режет светом, даже сквозь веки его слепит.       — Да очнись же ты!       Его снова трясет и он пытается скорчиться, закрыть глаза рукой. Гулко стучит кровь в висках и закладывает нос.       Удар. Щеку обожгло.       — Просыпайся!       Еще один удар. Вторая щека горит. Освальду все же удается приоткрыть один глаз. Резко и больно ударяет по зрачку боковой свет. На мгновение его закрывает чей-то силуэт и Кобблпот шепчет, с омерзением разлепляя тонкие губы:       — Вы-ключи с-вет.       Щелчок лампы. Свет гаснет и Освальд снова закрывает глаза, скорчиваясь таки на кровати. Сейчас ему это удается. Рядом с ним слышится шарканье, негромкий хлопок закрывающейся двери, снова шарканье и невнятная возня, после чего его просят привстать. Он лежит на боку и слабо мотает головой. Кошмар выпил из него все силы и он чувствует себя, как пролежавший годы в коме. Он слишком слаб, чтобы выполнять какие-либо команды. Он все сделает утром, но только не сейчас. Потом.       Через мгновение он чувствует, что его приподнимают, кровать рядом с ним слегка продавливается и он наваливается на теплое, сильно тело. Его голову чуть придерживают и в губы тычется стакан. Он роняет голову на чужое плечо и застывает, не соглашаясь пить.        Конечно же Эд услышал его. Он пришел и сейчас видит его в таком беспомощном положении. Снова. Ну что за чертова несправедливость? Освальду хочется всплакнуть о своей нелегкой судьбе, но в глазах засохла какая-то слизь со сна, так что он просто лежит и начинает задремывать.       — Нет, ты попей, пожалуйста, — шепчут ему в макушку и он решает сделать одолжение.       Чуть повернув голову, Кобблпот приоткрывает рот. Он все еще не проснулся и не до конца понимает последствия своих действий, но даже в таком состоянии он делает одолжения. Его голову чуть приподнимают и он с трудом пьет. Мелкими неспешными глотками. Когда он глотает чуть сильнее нужного, стакан отодвигается и он снова утыкается в плечо Эду.       Вдруг по ноге его скользит прохладный ветерок. Вода окончательно достигает желудка, а сознание начинает проясняться.       — У меня жар или ты сидишь в моей кровати вне семи-девяти? — шепчет он, поудобнее устраиваясь на плече у Нигмы и обнимая его за пояс. Он так устал.       — Ситуация критическая, — так же шепотом отвечает Эд, ставя стакан на тумбочку. Да, это негигиенично пить из чужого немытого стакана, но ситуация, как он и сказал, критическая. Глаза уже слегка привыкают к темноте и он разглядывает сонного и встопорщенного, как грач, Кобблпота, — мне полежать с тобой?       — Да, пожалуйста, — шепчет Освальд, переваливаясь в противоположную сторону и устраиваясь на подушке. Он начинает засыпать, едва вытянувшись во всю свою длину, попутно нащупывая Эда. Рядом с ним, прямо на матрас, за неимением второй подушки, ложится Нигма. Кобблпот наконец таки находит рукой лицо Эда, придвигает его чуть ближе, и, утыкаясь куда-то в область груди, засыпает. Эдвард чуть возится, поудобнее расправляя халат и устраивая свою руку так, чтобы не отлежать. Он уйдет, как только Освальд окончательно заснет. Обязательно.

***

      Утром они просыпаются вместе.       Освальд выходит из сна первым и лежит какое-то время, ожидая дребезжания будильника. Он вообще последнее время мало спит. Скорее всего, это нервное. Во рту пересохло и он решает пойти умыться, а потом и попить.       Откидываясь назад, чтобы потянуться и расправить затекший за ночь плечевой пояс, он ударяется об кого-то подбородком. Так просыпается Эдвард. Следующую минуту он потирает ноющий подбородок, слушая причитания Кобблпота.       — Дай мне, пожалуйста, стакан. Он на тумбочке.       Получив стакан, Нигма прикладывает его к подбородку. Все верно просчитано. Стакан за ночь охладился из-за незакрытого окна и, приложив его к поврежденным тканям, Эд избавится от необходимости пару дней маскировать тональным кремом синяк.       Освальд спускает ноги с кровати.       Он всю ночь спал в одной постели с Эдвардом Нигмой. Поразительно. Чуть качнув головой, он хочет было окончательно встать и пойти умываться, но в спину ему прилетает вопрос:       — Сколько времени?       Поднеся будильник к глазам, Освальд отвечает:       — Пять двадцать, — после чего добавляет, — темно, черт, и холодно.       За спиной шевелится, переворачиваясь на другой бок, Нигма. Пингвин сидит, не сдвигаясь с места. Кажется, что стоит ему встать с кровати, и тонкая ниточка, связавшая их за одно совместное погружение в сон, порвется.       — Ты прав, холодно, темно и очень-очень рано. Быть может, ты полежишь еще немного? Тут куда теплее и можно спать, — сонно предлагает Нигма.       — Но я проснулся и не хочу спать, — быстро отвечает Освальд и тут же мысленно шипит на себя. Не то время и не тот человек, чтобы артачиться.       — Тогда не будем спать. Ложись, поговорим, — Эдвард поворачивается, глядя на размытую спину Кобблпота. Очки остались в его комнате и идти за ними Нигма не хочет.       Подтянув ноги обратно на кровать, Пингвин укрывается одеялом, очень аккуратно, чтобы не сдернуть его с Эда. Тот выглядит совсем сонным и умиротворенным. Решив, что это его слегка взбодрит, Освальд прижимает свои замерзшие ступни к лодыжкам Нигмы.       Работает.       Эдвард чуть шевелится, но ноги не отдергивает, так что Освальд оставляет ступни на прежнем месте. «Держи ноги в тепле, а голову в холоде», как говорила мама.       — О чем мы будем говорить? — Спрашивает Пингвин. В его памяти колышется правило «с семи до девяти» и его собственная стратегия соблюдения данного правила, — о личном же говорить нельзя.       — Тогда поговорим о безличном, — Эдвард взбивает подушку и ложится так, чтобы видеть полусидящего рядом с ним Освальда, — что ты думаешь о термоядерной реакции?       — О, она довольно-таки горячая. Насколько я помню, это…       — Слияние легких ядер при очень высокой температуре, — заканчивает за него Эд. Неожиданно это звучит чрезмерно развязно и Нигма хмурился, прикидывая в уме соотношение часовых поясов. Все же ситуация необычайна по своей уникальности и атмосфере, упускать таковую было бы преступлением против межличностных отношений, — Освальд, знаешь ли ты, что в Финляндии, Египте и Турции, сейчас только-только наступило пол восьмого вечера?       — Предположим, — Кобблпот понимает, к чему ведет его собеседник. И решает подыграть. Если не он первым нарушит соглашение, то значит, что он выиграл, — значит ли это, что там сейчас как раз, те два часа, когда мы можем говорить о чем захотим?       — Именно, Освальд, — Эд переворачивается на спину, подслеповато глядя в потолок.       Дыхание у Кобблпота слегка сбивается, он всматривается в слабо освещенный профиль Нигмы. Светлая кожа Эда выделяется на темном фоне окружающего мира. Как будто контуром она вычерчивается в сознании Кобблпота, выходя на первый план.       — О чем же ты тогда хочешь поговорить?       — О том, что меня на данный момент волнует. О сексе. Как у тебя обстоят дела с ним?       Озабоченный. Против воли у Пингвина вырывается смешок. То ли от неожиданности, то ли дела с сексом у него обстоят не блестяще. Как выясняется, все же второе.       — Секс - это серьезная физическая нагрузка. Так что мне приходится какое-то время разминаться, чтобы ненароком не потянуть или не вывернуть себе чего-нибудь. Это, как бы сказать, — он откидывает голову назад, тоже принимаясь изучать потолок, — не очень заводит партнеров.       — И какое их было количество?       Вопрос чересчур уж личный, на взгляд Эдварда, но, видимо, Освальд относит его к той категории людей, с которыми можно обсуждать такие вещи, в первую очередь из-за их возможной причастности к данному аспекту его жизни. Категория эта состояла из одного Нигмы, так что нервно улыбнувшись и подтянув к подбородку колени, Кобблпот говорит:       — Ну-ле-во-е. Я был занят, знаешь ли. Да и не тянуло как-то. В подростковом возрасте была пара кандидатур, да только, после некоторого времени наблюдения и изучения, я выяснил несколько скотских моментов о них. Пубертат прошел и я многое осознал. В общем, не сложилось как-то.       Эдвард не отвечает. Чего-то подобного он и ожидал. Информация, только что полученная от Пингвина, гармонично вливается в его внутренний портрет и чуть успокаивает самого Нигму.       — Если у меня еще есть время до девяти часов по какому-то-там времени, то я могу тебя обнять?       Нигма отводит в сторону правую руку и поворачивает в сторону Кобблпота голову.       Если бы тот начал приставать или продолжил разговор, то сбил бы эту изящную, местами чрезмерно близкую, игру в поддавки.       — Ты в своем праве, главное не проспать подъем.       — Я поставил будильник, — негромко говорит Освальд, прижимаясь к Эдварду, и вдыхает запах его шампуня. Сам он, скорее всего, пахнет не так приятно, ввиду пережитого ночью ужаса, но Нигма не морщится и не отстраняется, так что Кобблпот притихает. Нет, все же ему несколько обидно, что так тесно они общаются только в моменты слабости. Потому ли это, что они оба стараются казаться крепкими и стойкими, боясь открыться другому и доверять? Да почем ему знать! Чихнув, Освальд чуть поворачивается, поудобнее сдвигая плечо.       — Будь здоров.       — Буду.