Профанация нашей юности

Пепел осыпался на подоконник. Никита перевёл скучающий взгляд на фильтр в своих пальцах, покрутил сигарету из стороны в сторону и затянулся. Прищуренный взгляд и втянутые щёки. Дым из носа и запрокинутая голова. Во дворе кто-то слушал музыку из машины и громко разговаривал. Улицу освещал жёлтый рассеянный свет тусклого фонаря. Никита выкинул бычок в открытое окно, провёл по лицу ладонью и оставил её у рта. Посмотрел на стопку непроверенных тетрадей и смежил веки. Часы показывали половину второго ночи. Никита очень, очень устал. Хроническая, нездоровая усталость, которую невозможно перекрыть сном, правильным питанием и прогулками на свежем воздухе. Усталость, которая таскается за тобой, как подбитый пёс. Преданная усталость. Верный спутник. Никита плеснул в чашку кофе, упал на диван и взял красную ручку, открывая первую тетрадь. Телефон, лежащий рядом, нервировал. Никита то и дело отвлекался на него, бросая быстрые резкие взгляды на чёрный экран. Возвращался к работе и снова к телефону. После трёх проверенных тетрадей не выдержал — уронил ручку и взял в руку телефон, поднося сжатый кулак к носу. Она ничего не писала. Но о чём не просила. Она просто испарилась. Последний раз заходила в тот вечер. Больше ничего не оставила. Никита вдруг резко почувствовал себя идиотом. Юнцом, которого где-то использовали, которого водили за нос всё это время. И, что самое удивительное, он верил. Верил этой переписке, верил этим буквам в сети, верил Ло. У него был свой узкий, но надёжный круг людей, которым он спокойно доверял, которые были с ним уже долгое время, которые были реальны. Зачем ему нужно было писать незнакомой девице из группы — загадка, блять, человечества. Никита бездумно полистал их диалог и заблокировал телефон. Отбросил его подальше от себя и низко опустил голову, пропуская волосы сквозь пальцы. Долго всё это не продлилось бы. Это утомляет. Общение в сети. Утомляет, не приводит ни к чему хорошему. Никаких перспектив, будущего. Ему уже давно не семнадцать, Никита знал, как работают эти вещи. Другое дело, когда твой собеседник — твоя ученица. — Блять, — выругался Никита и встал. Глотнул кофе. Выплюнул в раковину холодную гадость и упёрся руками в край тумбы. Не видеть, не слышать, не чувствовать. Общаться больше двух месяцев. Видеть, слышать, чувствовать. Преподавать русский и литературу. Готовить её к экзамену. Блять. Он в заднице. Он в такой заднице, что ничего, кроме злости, в нём не осталось. Кроме злости и смятения, разумеется. Такого липкого. Противного. Чуждого. Первый год в школе. Первая настоящая осознанная работа. Вот это ему везёт. Конечно, нет ничего сложного в том, чтобы всё оборвать. Обрезать нить, свалять её в пустой комок и выкинуть к чёрту. Избавиться. Продолжить жить так, будто ничего никогда не было. Никита человек с принципами. Он уверен во всём, что делает и что говорит. Он редко в чём-то сомневался, редко обдумывал что-то слишком долго, не позволяя дурным мыслям и рефлексии забираться в голову. Иначе — он знал — всё это его уничтожит. Но сейчас он злился, потому что понимал, что, даже прекратив общение, заблокировав её всюду, Смирнова придёт к нему на урок и займёт парту в третьем ряду у стены. Будет отвечать по теме, будет писать сочинения и сдавать ему тетради, будет приходить после на дополнительные занятия и сидеть прямо перед ним. И они старательно будут делать вид, будто не общались в интернете так, словно знакомы вечность. Словно не затрагивали темы, которые в рамках учебной программы не затрагивает ни один учитель. Нельзя позволить всему этому сломать ему жизнь. Он сильнее, крепче, чем она. Он всё сделает сам.

***

Кремовое кружево, пудра и розовые блёстки на скулах и щеках. Плотно сжатые губы и сильные порывы ветра, бросающие пряди волос на лицо. Лола куталась в старую отцовскую куртку, которая скрывала лёгкое летнее платье и почти доставала до колен, обтянутых плотными колготками. От холода она едва могла шевелить пальцами, но уходить с пляжа не хотелось. Беснующиеся чайки, орущие где-то над головой, тёмный песок и ледяные волны. Ло сидела недалеко от воды на пустом рюкзаке, елозила пятками по песку и беззвучно глотала слёзы. Понедельник. Она пропустила занятия в школе. Она пропустила его уроки и пропустит их дополнительное занятие. Лола вообще больше никогда туда не вернётся. Только если Н.Л. не исчезнет первый. Стыд, кипящая обида, злость. Злость, злость, злость. На него и на себя. Ну как можно быть таким уродом? Зачем нужно было оставлять её одну, ничего не сказав, не обронив ни одного слова? Оставляя с пустотой, так бессовестно и уродливо. Она чувствовала себя покинутой. Оставленной. Жалкой. Лола и правда по-разному представляла их разговор. Она рассмотрела все возможные варианты. Кроме одного. Варианта, где разговора нет и в помине. Она вздрогнула от вибрации телефона в кармане и боязливо смяла губы. Миша. — Да, — онемевшие пальцы с трудом держали телефон. — Где ты? Лола надула посиневшие от холода губы и задрала голову к небу. Холодное и серое. Без единого просвета. — На пляже. Молчание. — Чего? У тебя алгебра сейчас, а ты, э-э, загораешь? Лола усмехнулась краем рта и покачала головой. — Просто сижу. Холодно… — Лола! Ты реально на пляже? — воскликнул он. — Реа-ально, — некрасиво протянула она и испуганно выдохнула, когда мимо пробежал парень с псом на поводке. Проводила их затуманенным взглядом и почесала нос. — Я хотела тебе сказать, что не приду сегодня. Но отложила на потом. Миша вздохнул. Она услышала звонок на том конце провода и сместила губы в сторону. — У меня химия, — сказал Миша. — Знаю. Беги. — Мы обсудим это? — Можем попробовать, — невесело усмехнулась Лола. Миша отключился. Ло закинула телефон в карман и обняла себя, прижимая колени к груди и прикрывая глаза. Она продрогла до костей, тряслась, как новорождённый щенок, но не могла встать и уйти. Не могла пойти домой, боясь нарваться на отчима, не могла пойти в школу, где был Кит. Не могла вернуться к привычной жизни, потому что теперь всё изменилось. Один человек. Одно сообщение. Перевернуло её сознание с ног на голову. Эта задача не решалась в одно действие. Она требовала детального разбора. И как прийти к ответу, если решения просто нет? Если это решение проигнорировало её в пятницу у бара и скрылось. Думал ли он о Ло? Заметил, что она не пришла в школу? Лола очень сильно сомневалась. Но ей хотелось верить, что ему не совсем плевать. Домой всё же пришлось вернуться. Ло замёрзла так, что почти перестала чувствовать кончики пальцев. Вжав голову в плечи, проваливаясь в песок, она покидала пляж, пряча нос в складках здоровенной куртки, пахнущей старой кожей. — Солнышко? Лола повернула ключ в замке и замерла, испуганно поджимая плечи. — Мам, — отозвалась она, боясь повернуться. Мама вышла из комнаты и встала в дверном проёме. Мусоля пояс от домашнего халата, склонила голову, сдерживая слёзы. Лола глубоко вздохнула, изучая мамино лицо. Новых синяков нет, царапин, ссадин… ничего. Он не трогал её, не трогал. — Что случилось? — осторожно спросила она, без помощи рук снимая ботинки. — Мама. Она плакала. Задушенно, едва сдерживаясь. Плакала, сминая губы, роняя слёзы на воротник халата. — Со мной связался старый знакомый, — мама теребила пояс и смотрела в пол. — П…папа умер. Последнее слово далось ей особенно тяжело. Оно будто разорвало ей грудную клетку, оцарапало горло, выбрасываясь наружу, прямо к Лоле. Лола отшатнулась. Нахмурила брови, приоткрыла рот. — Чего? — тупо спросила она, прикладываясь спиной к прохладной двери. Ручка упёрлась в поясницу. Мама надрывно всхлипнула, роняя руки и прикладываясь лбом к косяку. Закрывая глаза. Лола приложила руку к груди, часто моргая и кривя губы. Что. Что это значит. Папа. Папа умер. Его больше нет. А он когда-то был? — Как? — прохрипела она, елозя взглядом по полу. Мама закрыла лицо руками. — Мама, — Лола подняла глаза, сделала шаг к ней. Взяла за запястья. — Как. — Он много пил… эт-то всё, что сказал мне знакомый, — она так горько плакала, ей было так больно, так невыносимо больно, что Лола не выдержала: взвыла и задрала голову к потолку. Папины глаза. Её глаза. Ботинки. Я скоро вернусь. Любовь. Предательство. Он оставил их. Он оставил их, чтобы позже пришёл этот урод и испортил им жизнь. Это его вина. Это он все сломал. — Мам. Мам, — Лола крепко обняла маму, водя носом по ключице. — Не плачь, мам, не надо, — горячий, пульсирующий ком царапал горло до кровавых пузырей. Тёплые слёзы мочили щёки, съезжая вместе с блёстками к подбородку. — Он сам ушёл. Не надо плакать. Мама жалась к ней так крепко, как только могла, плакала навзрыд. Лола покачивалась с ней из стороны в сторону и тяжело сглатывала. Так пусто. Так неприятно пусто. Все эти годы она думала о том, что, возможно, папа однажды придёт. Войдёт в эту дверь, скинет ключи на полку. Устало улыбнётся ей и пройдёт на кухню, к маме. Они ещё немножко побудут семьёй. Настоящей. С ужином. С разговорами и смехом. Все эти годы Лола ждала его, хотя никогда не признавалась себе в этом. Она не хотела принимать эти мысли, она не хотела с ними жить. Она глушила их в себе и жила настоящим. Паршивым, грязным, больным настоящим. Но. Внутри жил ребёнок, который хотел, чтобы папа вернулся домой. Этого ребёнка давно здесь нет. Но мечта, тёплая, светлая, подпитанная воспоминаниями, где он дарит ей самокат, покупает мешок ягод и ведёт за руку к площадке, жила в ней всё это время. Сейчас она в муках гибла, унося прозрачное тепло и оставляя сквозящую холодную пустоту. Ничего более. Ничего. Пусто и холодно. Как и всегда до этого. Уложить маму спать до прихода отчима, заставить выпить успокоительное, заварить чай с травами и накрыть одеялом. Сидеть рядом, на полу, откинув голову на диван, пока мама не провалиться в сон. Тревожно перебирать пальцами проводки от наушников. Лола ушла к себе в комнату. Прохладная подушка под ухом и прижатая к щеке ладошка. Она старалась дышать ровно, чтобы не задохнуться. Умер. Это слово тугой плотной верёвкой сдавило шею, перекрывая доступ к кислороду. Внутри что-то дрожало, покачиваясь, тревогой разъедая клетки. Лола всегда перенимала боль матери. Безошибочно. Так точно и чётко, как если бы сама всё это переживала. Мама любила этого человека. Носила в себе эту любовь, неподъёмную, осквернённую, умирающую. Носила и никогда не жаловалась. Много плакала. Много ругалась вслух. Но не жаловалась. Разве можно любить такого человека, который даже после своего ухода, даже спустя столько лет везде оставлял за собой боль и тревогу? Лола потёрлась носом о подушку и глубоко-глубоко вздохнула.

***

Она не ходила в школу четыре дня. Четыре дня она делала вид, будто уходит рано утром туда и возвращается днём, уставшая и загруженная домашкой. На самом же деле садилась в автобус и ехала до пляжа. Если шёл дождь, сидела в пекарне и слушала музыку, бездумно пялясь в окно, залитое водой. Мише она сказала, что сильно простудилась. Он поверил, но по несколько раз на дню рвался навестить её. Лола, конечно, просила этого не делать. В пятницу она всё же решила прийти на занятия. Отчим с утра занял ванную и не пускал её даже после того, как она вежливо попросила. Опаздывать не хотелось. Лола быстро собралась, умылась на кухне и ушла, сложив руки на груди и низко опустив голову. Без косметики, с неглубокими тенями под глазами и красным кончиком носа, она вошла в класс и тут же была остановлена старостой. — Что, — бесцветным голосом поинтересовалась Лола, когда он перегородил ей дорогу. — Тебя завуч ждёт, — он просканировал её, смял губы и махнул головой в сторону выхода. — Зачем? — Может, хотят обсудить твои прогулы? — мерзко произнёс он, приподнимая брови и пожимая плечами. Лола сглотнула слюну и, запахнув кофту на груди, вышла из кабинета, гоняя в голове разные мысли. Что могло случиться за четыре дня? Раньше серьёзных проблем с пропуском занятий не возникало. Их классная руководительница могла начать читать мораль, ругаться, но быстро остывала и в следующий раз просила приносить справки или записки от родителей. Но до завуча почти никогда не доходило. Лола остановилась у двери, выдохнула воздух через рот, разлепив сухие губы, прочистила горло и скромно постучала. Заглянула в щёлку и тихо спросила: — Можно? — Смирнова? Заходи, конечно, — завуч опустила очки на нос и шлёпнула увесистой стопкой по столу. — Садись пока, я сейчас вернусь. Она вышла из своего кабинета, оставляя Лола одну. Девушка нахмурилась и обняла себя за плечи. Нерешительно прошла к диванчику, опускаясь на самый край и запрокидывая голову. Смочила языком сухие потрескавшиеся губы. Ей было так смертельно тоскливо, так больно за мать, что она почти не чувствовала страха или стеснения перед завучем. Лола не испытывала стыда из-за прогулов, из-за того, что она никого не предупредила заранее. Все эти дни она видела свою маму, заплаканную, едва живую, и хотела умереть. Видела, как та прячет боль от отчима и притворяется, будто всё в порядке. Как и всегда. Дверь открылась. Лола дёрнулась и повернула голову. Завуч вернулась, послала девушке короткую, но искреннюю улыбку и прошла к своему столу. Ло смущённо потупила взор, но в следующий миг вскинулась и сбила ровное дыхание. Следом за завучем вошёл Никита. С иголочки одетый, аккуратный, причёсанный и серьёзный. Красивый. Прямой, как струна, с поднятым подбородком и сжатыми губами. Лола проводила его взглядом, отвернулась к окну и приготовилась к казне. Чёрт. — Так, ну, — завуч приспустила очки и посмотрела сначала на Н.Л., затем на Лолу, — Смирнова, ты так сильно не пугайся. Никита Львович попросил меня решить этот вопрос, я не смею ему отказать. — Какой вопрос? — голос совсем её не слушался. Твёрдые пальцы впились в плотно прижатые друг к другу коленки. Никита не смотрел на неё. Он так мастерски делал вид, будто Ло не существует, что хотелось встать, подойти к нему вплотную, наступая на носы туфель, и посмотреть прямо в глаза. Чтобы заметил. — Ваши пропуски, — завуч переплела пальцы. — Никита Львович обеспокоен. Он готовит вас к важному экзамену, а вы пропускаете занятия. Лола выгнула губы и смежила веки. В груди больно заныло. — Никита Львович изъявил желание вести вас до конца этого года, — на этих словах девушка рискнула посмотреть на него. — Вы поступаете некрасиво. Опуская формальности, разумеется. Чисто по-человечески. Что ей сказать? Она могла бы вслух назвать причину своего отсутствия, своих пропусков, могла вывалить всё как есть, но тогда сверху навалилось бы ещё больше вопросов, плавно вытекающих в проблемы. Лола снова взглянула на Никиту. И зацепилась за его взгляд, как за единственное живое и настоящее. Все эти дни ей казалось, что она головой поехала, что всё это придумано её воспалённым мозгом. И увидев его сухие глаза, Лола осознала: правда. Это всё правда. Отец умер. Мама плачет, закрывшись в ванной. Миша делает вид, что верит ей. Кит и Н.Л. — это один человек. — У меня уважительная причина. Всё, на что хватило. Никита дёрнул углом рта и перевёл взгляд к окну. Завуч вздохнула. — Охотно верю. Но сейчас, раз вы вернулись, всё наладилось? — Не уверена, — промямлила Лола, прокручивая кольца на пальцах. — Вы можете в любое время обратиться ко мне или к своему руководителю. Помните об этом? Хотелось усмехнуться. Но вместо этого Лола молча кивнула. Завуч тем временем повернулась к Н.Л. — Урегулируете вопрос сами? Или нужна моя помощь? Честно говоря, не совсем… — Всё в порядке, спасибо, — перебил её Никита. — Я обратился к вам за консультацией, не более. Мне было важно знать, как поступить в той или иной ситуации. А всё это, — обвёл коротким взглядом Ло, — было не обязательно. — Понимаю. Теперь понимаю, — энергично закивала завуч. — Если ещё возникнут вопросы, я всегда здесь. — Спасибо, — учтиво кивнул Никита и прошёл к двери. Взялся за ручку и обернулся через плечо. — Смирнова? Лола вздрогнула. Подняла голову. — Пройдём в кабинет. Решим вопрос с занятиями. Сердце гулко забилось, пульсируя где-то в ушах. Она на нетвёрдых ногах вошла за ним в класс, застыла напротив его стола и опустила голову. Пальцы беспокойно крутили кольца. — Это было необходимо, — Никита остановился возле доски, расстегнул пиджак и убрал руки в карманы брюк. — Я должен был обговорить этот момент с завучем, потому что не знаю, как решаются подобного рода вопросы в вашей школе. Но дальше начался цирк. Лола не отреагировала. Крутила кольца, тупо смотрела на перламутровые крохотные пуговицы на его белой рубашке. — Знал же с самого начала, что этот вопрос решается непосредственно с учеником, — сам себе сказал Никита и вздохнул, устало роняя подбородок на грудь. — У меня папа умер, — внезапно сказала Лола. Ни одной эмоции. Ни одной ноты, исказившей голос. Никита затаил дыхание. Напоролся на тяжёлый, неподъёмный взгляд. На чуть воспалённые белки. На глубокие тени под глазами. Сказать ему было нечего. Лола видела это по его глазам. Поэтому только тоскливо вздохнула, сглатывая слюну и отводя взгляд к окну. — Он умер, а я даже не знаю, каким он был. Все мои воспоминания — сплошная фальшь. Детские мечты, — она усмехнулась, прикусывая верхнюю губу. Глаза полнились горячими злыми слезами. — Не мог же человек, который любил меня, уйти, правда? Лола снова повернулась к нему, игнорируя текущие по щекам слёзы. Никита молчал. Его суровость ушла. Медленно утекала сквозь пальцы, уступая место лёгкому сожалению. Интересно, этот человек умеет искренне сочувствовать? — Извини, — она быстро утёрла слёзы и тут же коротко хохотнула, выставляя перед собой указательный палец. — Те. Извините. Никита провёл языком по губам, хмуря брови. Он прикрыл глаза ладонью на пару секунд. Переваривая. Разбираясь. Контролируя себя. — Не отказывайтесь от меня, — она удивилась, как твёрдо звучал её голос. Никита исподлобья посмотрел на неё. Вопрос в глазах. — Литература, — коротко пояснила Лола. — Пожалуйста. Я хочу сдать экзамен и… — она запнулась. Где была эта сраная грань? Существует ли она? — Не откажусь. — Я не давлю на жалость, — поспешно добавила Лола. — Я знаю. — С вами такое не работает, да, — она сцепила руки в замок перед собой и медленно пошла спиной вперёд. — Жалость унизительна. — Иногда она нужна, — Лола пожала плечами, давясь слезами. — Жалость и сочувствие — разные вещи. Лола остановилась. Расцепила пальцы. Улыбнулась сквозь тупую, пульсирующую боль. Качнула головой. — До свидания, Никита, — развернулась, прикусывая губу до кровавых капель. — Смирнова, — негромко позвал он, всё ещё стоя у доски. Лола остановилась, но оборачиваться не стала. Ей казалось, она сейчас задохнётся. Слёзы душили, рыдания рвали грудь. — Сочувствую твоему горю, — сухо, невыразительно. В его стиле. Хотелось накинуть верёвку на шею и пнуть табурет под ногами. А ещё смеяться. Смеяться, пока желудок не скрутит спазм. Пока голос не улетит в ноль. Лола прикусила костяшки пальцев, сильно зажмурилась, коротко кивнула и ушла.