Профанация нашей юности

Клавиши прогнулись под кончиками пальцев. Лола одёрнула руку и потёрла запястье. Крупные брови сдвинулись к переносице. Опущенные вниз уголки губ дрогнули. Она провела пальцами по синтезатору и прикрыла глаза. Вспомнилась её музыкальная школа. Строгий преподаватель, который лупил по рукам, если что-то не получалось. Который никогда не улыбался. Который научил её облекать боль в музыку. Громкий взрыв смеха вернул её в реальность. Ло медленно обернулась через плечо. Гостиная, заполненная школьниками, грохочущая музыка, пролитое на ковры пиво и открытые окна. Много знакомых лиц. Параллельный класс. Десятые классы. Даже кто-то из девятых классов подтянулся, чтобы поздравить её одноклассника с днём рождения. Лола размяла шею, положив ладонь на плечо. Она не услышала, как кто-то подкрался сзади и наклонился к самому её уху. — Играешь? От Глеба пахло сигаретами. В руке он держал банку пива, криво улыбался и чуть покачивался. Лола повела плечом, уворачиваясь от его сальных улыбочек и взглядов. — Похоже на то, что я играю? Он пожал плечами и рассмеялся, зачесывая влажные волосы назад. В блестящих глазах горела жизнь. Лола неловко поёрзала на стуле, тыкаясь подбородком в плечо и хмуря брови. — Всё равно ничего не слышно, — сказал Глеб и посмотрел на компанию своих друзей. Лола проследила за его взглядом. — Что? — Ну, — он прижался к стене спиной, чтобы видеть лицо Ло, и откинул голову, — из-за громкой музыки. Если бы ты играла…забей. Искренняя улыбка. Пьяная. Но живая. Настоящая. Лола ещё никогда не чувствовала себя такой пустой и бесполезной. — Ладно, — ответила она и зачем-то снова посмотрела на компанию его друзей. Они помолчали. Глеб пил пиво, иногда улыбался кому-то, кивал головой и салютовал банкой. Лола елозила ступнёй по полу и сверлила взглядом клавиши. — Где твой телохранитель? Лола подняла на него суровый взгляд. Глеб снова рассмеялся. Клыкастая широкая улыбка и кривая ямка на щеке. — Окей, — он вытер рот и поднял руки. — Миша. Не вижу его. — Скоро вернётся. У него здесь есть друзья. Помимо меня, — честно сказала Лола и встала. — Мы не сиамские близнецы. — А кажется, будто да, — едва слышно пробормотал Глеб, присасываясь к банке. — Только кажется, — натянуто улыбнулась Лола и скользнула в центр гостиной, где было больше всего народу. Она взъерошила отрастающую чёлку, заправила волосы за уши, схватила со стола открытую банку с пивом и юркнула в коридор. Тут же столкнулась с Мишей, который шатался по дому и искал её. — Я потерялся, — влажные кудри у виска и розовые губы говорили об одном: он выпил. Много. — И потерял тебя! — Ага, а выпить ты нашёл, — улыбнулась Лола и увернулась от его рук, поднимая своё пиво над головой. — Отстань от меня! — Да ну! — недовольно пробубнил Миша, сунул руку в карман узких джинсов и достал айфон. Пьяно скосил глаза и нахмурился, глядя в экран. — Вот блин...херня. Так, — он убрал телефон обратно и подошёл к Лоле. — Ты грустная. — Не грустная. — Пфю, — Миша обхватил её лицо руками, сминая щёки. Лола слабо ударила его кулаком в живот. — Ты грустишь. А что ты делала? — Ничего. Пила, — она показала ему банку. — Врунья. Если бы ты пила, мы бы уже давно что-то натворили. А ты трезвая, — он пальцем обвёл её лицо в воздухе и усмехнулся. Затем опустил веки и вздохнул. — Я как-то устал, Ло. — Я тоже, — Лола сглотнула слюну, но неподвижный горький ком так и остался на месте, больно царапая горло. Глаза запекло. Она втянула носом воздух и поднесла банку ко рту. — Правда? Теперь он не казался таким пьяным. В джинсах и узкой синей водолазке, с лохматыми чуть влажными кудрями он казался Ло самым красивым юношей в мире. — Правда, — прошептала Лола и спряталась за дурацкой жестяной банкой. Нижняя губа задрожала. Девушка опустила глаза в пол, стараясь дышать глубоко. Миша склонил голову. Сделал шаг к подруге и надломил колени, чтобы оказаться на одном уровне с ней. Лола не смотрела на него. Миша ничего не говорил. Только внимательно изучал её лицо, блёстки на щеках и красные губы, бледно-розовые тени и лиловые глубокие пятна под карими заплаканными глазами. Он выпрямился, осторожно забрал у Ло банку и поставил её на пол. Девушка не шевелились. Миша обнял Лолу, зарываясь носом в её волосы и мягко водя руками по плечам. Лола будто всю жизнь ждала этого. Её напряжение, скопленное за все эти страшные дни, уродливое, безобразное, мягкими толчками вытекало из неё. Со слезами, с нездоровой болью, с неровными всхлипами. С Мишиным шумным дыханием и его молчанием, позволяющим Лоле вырыдать эту бесконечную скрипучую боль. Он поднялся с ней на второй этаж и нашёл свободную комнату. Не стал включать свет. Открыл окно, постоял возле него, уперев сжатые кулаки в подоконник, подышал морозным воздухом и повернулся к Лоле, которая болезненным клубочком сжалась на чужой кровати и смотрела прямо на него. — Твои секреты… — Папа умер, Миш. Он закрыл рот. Рывком выпрямился и качнул головой. — Папа? Родной? Который… — Да. Он. Ей не хотелось говорить об этом. Не хотелось рассказывать всем и каждому, вымаливая сочувствие и внимание, которого ей всегда не хватало. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось покоя и тишины. Но прятать правду от Миши она не могла. Он единственный, кто всегда был рядом. Он единственный, кто любил её чисто и безоговорочно. — Ло… — начал Миша, забираясь на кровать. — Не надо, — попросила Лола, подкладывая ладонь под щёку. — Он ужасный. Я не люблю его. Я любила его образ, который создала очень давно и с годами преображала его. Идеализируя. Добавляя новые детали, которые делали его живым и… — она осеклась. — Ой. Ну… делала его живым в моей голове. Сейчас-то, конечно… — Я понял, — он вытянул свои длинные ноги и помассировал шею. Его слегка качало. — Мне жаль, что ты переживаешь всё это. Что ты пережила его уход тогда. Это дерьмо, Ло. Он говнюк. Но про мёртвых нельзя плохо… хотя кто, блять, так решил вообще, если при жизни человек был мудаком, — презрительно фыркнул Миша. — Смерть не сделала его лучше. Смерть естественна. И это не значит, что теперь при жизни можно творить хуйню, надеясь на всепрощение, когда ты умрёшь. К чёрту. Лола слабо улыбнулась. — Мама плачет. Я слышу. Каждый день, — слёзно выдавила Лола, качая головой. — Она знала его, но всё равно любила. Я не хочу, чтобы ей было плохо. Миша тяжело вздохнул. Положил руку на плечо Лолы. — Видишь ли, солнце, — он грустно усмехнулся, — это неизбежно. Как несущийся на всей скорости поезд не успеет притормозить, если ты вдруг вылетишь ему навстречу. Точно так же никто из нас не минует участи хлебнуть столько боли, сколько положено. — Да ты философ, — сквозь слёзы фыркнула Ло и устроила голову на его коленях. Миша тихо рассмеялся. — Просто бухой. Лола перестала смеяться. — Я очень устала, — её самая больная правда, о которой стыдно говорить вслух. Стыдно признаться, что, да, она сдаёт. Что её руки опускаются. Что шутить тупые шутки и сохранять внутренний покой с каждым днём тяжелее и тяжелее. — Знаю, — Миша перебирал её волосы. — Что я могу сделать, чтобы тебе стало легче? — Прости, что раньше не рассказала. — Дура, — он ласково постучал пальцем по её виску. Они помолчали. Лола шмыгала носом, держа кулак у плотно сжатого рта. — Ну а как дела с твоим Китом? Лола смежила веки. Прерывисто вздохнула. — Ужасно, — прошептала она. Об этом говорить тоже не хотелось. Но об этом тоже нельзя молчать. — М-м? Она почесала бровь и неловко приподнялась на локте. — Он просто ушёл. Я просто призналась ему… а он просто ушёл. Всё, — Лола насильно подняла углы губ и дёрнула плечом. Миша тупо уставился на неё. — В смысле? Брови Лолы изломились. Она выдохнула и опустила глаза. Как бы не разрыдаться, г-спди, помоги. Подняла голову и увидела его. Этот тёплый, нежный взгляд Миши. Его красивые глаза, его надёжность, вера и преданность. Её безопасная зона. Она старательно подбирала слова, связывала их в предложения, прерывалась, чтобы хапнуть воздуха и убедиться, что Миша её внимательно слушает, сдвинув брови. Ей было неприятно. Унизительно больно. Но вместе с тем — совсем чуть-чуть — легко. Она тащила из себя всю эту жалкую историю клещами, с болью и треском, чтобы под конец вздохнуть полной грудью и ощутить невесомую лёгкость в районе сердца. Миша хмурился и подпирал подбородок кулаком. Смотрел в сторону и переваривал. Чтобы выдать пьяное, но осознанное: — Мудак. — Миша… — Нет, Ло, — он выставил вперёд руку. — Мудак он. Не защищай. — Его можно понять, — возразила Лола. — Не нужно было так заявляться. Я просто пошатнула его мир. Это не нормально. — Не нормально бежать, оставляя девчонку одну, — повысил голос юноша. — Не нормально вести себя после всего этого как моральный урод и идти жаловаться завучу. — Я же сказала, что он просто не знал, как дейст… — Плевать, — небрежно дёрнул плечом Миша. — Знаешь, что было бы абсолютной нормой? Лола молчала. — Поговорить с тобой, — уже тише добавил Миша, склоняясь над ней. — Через рот, словами, а? Или у нашего учителя русского языка и литературы кончились слова? — Миша. — Что?! — Не кричи на меня, — уставшим голосом попросила Лола. Миша собрался. Вытер рот и всплеснул руками. — Извини. Я просто в шоке, — он откинулся на мягкую спинку кровати. — Знаю. Сама не могу отойти. — Мы найдём тебе репетитора. Самого лучшего. — Нет, — твёрдо сказала Лола. — Да. — Нет, Миша. — Твои принципы… — закипал он. — Это не мои принципы, это моя жизнь, — как можно спокойнее проговорила Лола, глядя ему прямо в глаза. — Он хороший преподаватель. Я занимаюсь бесплатно. Он дал мне эту возможность. Я не хочу тратить большие деньги на такие вещи. И не позволю тебе или твоей семье тратиться на меня. — Как будто ты не знаешь, что для нас это не проблема, — фыркнул Миша. Его манеры богатенького мальчика могли бесить кого угодно, но только не Лолу. Она искренне улыбнулась одним углом рта. — Я всё знаю. Но оно того не стоит, правда. Нормально всё будет. Он недоверчиво косился на неё. Лола склонила голову набок и улыбнулась шире. Миша сдался слишком быстро — пьяная расслабленная улыбка тронула губы. — Если для тебя это станет проблемой, дай мне знать. — Не станет, — уверенно сказала Лола и легла рядом с Мишей.

***

В его кабинете всегда было много солнца. Тёплый свет, полосами льющийся сквозь жалюзи, стекающий на углы парт и стёртый пол. Невыносимо сидеть первые уроки здесь. Щуриться, прятать глаза за обложками тетрадей и откидываться то назад, то вперёд, избегая прямых ослепляющих лучей. Приятно сидеть на первой парте в середине дня, когда солнце перемещалось и едва касалось небольшого кусочка класса, задевая лишь спинку его кресла и часть доски. — Смирнова. Ты уже здесь. Лола подняла голову и открыла глаза. Убаюканная тишиной и теплом, она не заметила, как в кабинет вошёл Никита. Она выпрямилась и незаметно зевнула. Никита прошёл к своему столу, оставил небольшую стопку тетрадей и упал в кресло, вытягивая ноги и складывая руки на шее. Ло упрямо сверлила взглядом доску. — Ты сделала задания, которые я давал недели две назад? — спросил он с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. — Конечно. — Хорошо, — тихо сказал Н.Л. и слабо кивнул. Лола осторожно посмотрела на него. Он ровно и спокойно дышал, опустив ресницы и держась за шею. Закатанные рукава рубашки оголяли крепкие запястья и крупные переплетения вен. — Что? Ло не сразу поняла, что этот вопрос он задал ей. Она вздохнула и неопределённо дёрнула головой. — Ничего. А что? Никита лениво приоткрыл один глаз. — Ничего, — прохрипел он и выпрямил руки. Лола усмехнулась. — Так содержательно. — А тебе ещё сочине-ения писать, — протянул Никита. Губы дрогнули в улыбке. Осторожной, несмелой. Она опустила голову, катая по парте колпачок от ручки. Никита проследил за её пальцами и неслышно усмехнулся. Поднёс кулак ко рту и вздохнул. Тяжко. — Мы заниматься будем? — Лола не смотрела на него. Он тоже старался избегать прямого взгляда. Пялился на её руки, кольца и облупившийся лак на ногтях. — Конечно. — Хорошо, — Лола замерла, затем полезла в сумку за тетрадями. Телефон Никиты завибрировал. Девушка вскинулась. Он недовольно покосился на экран, поджал губы и ответил. — Да? Да, у себя. Хорошо. Нет, не занят, — взгляд холодных голубых глаз полоснул по лицу Лолы. — Разумеется, подходите. Ло сложила всё необходимое на край стола и взялась терзать ручку. — Не занят, — повторила она, выгибая губы. Он кинул всего один предупреждающий взгляд, а её уже будто парализовало. — Могу идти домой? В таком случае, — тон, полный невысказанной вслух обиды и остаточной злости. — Сиди. Прозвучало, как сраный приказ. Лола скривила губы и уже собралась что-то ответить, что-то, что задело бы его так же, как её задевает каждое его слово, каждый взгляд, но Никита уже поднялся и вышел из-за стола навстречу директору, который скромно постучал и заглянул в щёлочку прежде, чем войти. Она поздоровалась и отвернулась, сжимая губы и дуя ноздри. Злость. Какого чёрта она вообще злится на него? Их неловкие переглядывания, случайные касания во время уроков, когда он тыкает пальцем в её тетрадь и просит что-то исправить, а она хватается за карандаш и задевает его руку. Всё это доводило до нервного тика. Всё это заходило в какой-то очевидный тупик, из которого нужно выбираться им обоим. И чем быстрее они это сделают, тем лучше. Она не выдержит, если они не поставят точку во всей этой истории до выпуска. Она не выдержит, если они не поговорят, как взрослые люди. Невозможно находиться в его компании и молчать. Невозможно находиться в его компании и говорить. Как будто ничего никогда не было. Как будто ничего никогда больше не будет. Приглушённый голос Никиты стих. Он вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь. Лола не двигалась. Снимала и надевала колпачок на ручку. Снимала и надевала. Снова и снова. — Всё ещё заняты? — закрыть бы тебе рот, Ло. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Извини? — он прошёл мимо неё, кидая быстрый непонимающий взгляд через плечо. — Ничего, — вяло отозвалась она. — Мы начнём сегодня? — Следи за тем, что говоришь, — чересчур устало промолвил Никита и снова упал в своё кресло, проводя пальцами по виску и глядя в никуда. — Ладно. Так начнём или… — Или, — он прочистил горло, зачем-то встал и подошёл к доске. — Записывай, Смирнова. Всё время он говорил. Рассказывал новую тему, медленно и негромко, бродил по классу, разминал руки и шею, упирался руками в парты и одобрительно кивал головой, когда Ло отвечала на его вопросы. Он хотел казаться невозмутимым, прямым и строгим, но Лола видела, как усталость выедает остатки его терпения и выдержки. Никита подвисал и засматривался в окно. «Он много работает». Так она думала, едва успевая писать за ним. «Он тратит столько времени на меня». Лола перестала писать и посмотрела прямо на него. Он не заметил, как она прервалась, и продолжал вещать, вяло жестикулируя. А когда всё же поймал её взгляд, замолчал и склонил голову. Ничего не спрашивал. Ждал. — Вы какой-то загруженный. Так ничего не выйдет, — она цитировала его, осознавая, по какому тонкому льду носится. Возможность увидеть трещину и в следующую секунду рухнуть в воду казалась такой реальной. Нарываешься? Нарываюсь. Наверное, он хотел ответить коротко, припечатывая Ло и все её слова на место, чтобы больше не лезла, не открывала свой рот и не выделывалась, но вместо этого он только прижался спиной к стене и сложил руки под грудью. — Никогда никому не говори, что умеешь играть на каком-либо инструменте. — Почему? — Пожалеешь, — просто ответил Н.Л., выгибая губы подковой. — Тебя будут таскать на каждое мероприятие, будут диктовать свои условия, использовать твои навыки, чтобы угодить кому-то, кто кроме красивой картинки ничего не видит. Не видит изнанки. А ты уже просто обязан делать вид, будто тебя это устраивает. Перспектива, скажем прямо, так себе. — Директор восхищён вашей игрой и предложил выступить на мероприятии? — догадалась Ло, пряча улыбку. Никита покачал головой, округляя глаза и поджимая губы. — Надо просто знать, кому говорить можно, а кому нет, — пожала плечами Лола и тихо добавила: — Я не пожалела, когда сказала т…вам. — Ну, — Никита оттолкнулся от стены и сел за стол, — никогда не поздно пожалеть и разочароваться. Лола нахмурилась и сузила глаза. Напряжение, сгустившиеся в этом кабинете, разъедало всё остальное, что могло коснуться их. Мимолётные улыбки, разговоры по теме, молчание. Всё это ни на секунду не перекрывало густое, вязкое напряжение. — Я не люблю жалеть о каких-то вещах, — совершенно искренне призналась Лола. — А вы, похоже, большой фанат этого дела. — Сказал же, следи за тем, что произносишь вслух, — беззлобно проговорил Никита, лениво поворачивая голову в её сторону. — И если я захочу разочароваться в чём-то или в ком-то, я просто отвечу кому-нибудь, кто вдруг напишет мне ночью, и начну с ним общаться, чтобы потом… — Хватит, — холодно прервал её Никита. Лола задыхалась. Она хотела поговорить нормально. Хотела, чтобы этот разговор начал он, а не она, потому что она вспыльчивая, потому что из-за волнения она могла начать нести всякую чушь. Потому что у неё давно не работают тормоза, и она никогда не умела останавливаться вовремя. — Что хватит? — с вызовом спросила Лола, задирая подбородок. В груди всё шаталось, тряслось, кровь стучала в ушах. Тормози, пока не поздно, Лола, блин, тормози. — Ты не хочешь это обсудить? — «ты» вырвалось прежде, чем мысль с торможением коснулась сознания. Никита выдохнул воздух куда-то в потолок. Он очень устал. Но и Лола устала прятаться по углам. Теснота и жар ломали её. — Обсуждать нечего. Но, — он выставил указательный палец вперёд, когда Лола снова открыла рот, — мне есть что сказать. Безусловно. И сделать это нужно было давно. Просто… Прервался. Это был первый раз, когда он не нашёл нужных слов для продолжения своей мысли. Потому неопределённо покрутил рукой в воздухе и уронил её на стол. Лола сглотнула слюну. — Нужно это заканчивать. Это всё, — Никита ткнул пальцем в экран своего телефона, — останется там. Пусть. Было и было. Это уже не исключить. Но сейчас мы с тобой, — он с надеждой во взгляде посмотрел на Лолу, чуть подаваясь вперёд, — учитель и ученица. И всё. Лола изо всех сил контролировала своё дыхание. Сбитое, рваное. Царапающее пересохшую глотку. Она слышала каждое слово. Она впитала каждое слово. — И всё, — бездумно повторила Лола и не услышала себя. В ушах шумело так, что она оглохла на одно короткое мгновение. — Никто не застрахован от подобного, — Никита говорил спокойно, наклонившись к ней, заглядывая в глаза. — Я до сих пор не верю. Серьёзно. Но раз так вышло, я нашёл единственное верное решение. Лола не могла ничего ему ответить, потому что понимала, что он прав. Всё, что он преподнёс ей, было правильным. Тогда почему так жжёт в груди? Почему хочется вскочить, затопать ногами и сказать, что его решение — дерьмо собачье? Закричать, выхаркивая голосовые связки? Почему он такой спокойный? Всегда такой спокойный. — И что теперь? Будем делать вид, будто не знаем друг друга? — Лола ненавидела себя за то, что звучала так жалко. — Ну почему же. Мы знаем друг друга. Ты моя ученица, Смирнова. Я твой преподаватель русского языка и литературы. Вроде очевидно. — Добавишь меня в чёрный список? — её откровенно несло. — Смирнова, — вздохнул Никита. — Хочешь, я добавлю тебя в чёрный список? А ты сотрёшь переписку или там, ну… — Смирнова! — ему пришлось повысить голос. Пришлось сжать руку в кулак и ударить по столу. Она доведёт из обоих. Лола вздрогнула, поджимая губы. Похватала свои вещи и побросала их в сумку. Вскочила, закидывая ремешок на плечо. — Даже если ты сотрёшь переписку, ты не сотрёшь себе память, Никита Львович. Жалкая, маленькая девочка. Вымаливающая внимания, одобрения со стороны всех, кто проявил к ней хоть каплю интереса. Недолюбленная, вечно обделённая. Вечно нуждающаяся в ком-то. Лола бежала, задыхаясь и чувствуя покалывание в правом боку. Сумка билась о бедро, болталась из стороны в сторону и слетала с плеча. Вечно ненужная. Сухость разъедала горло, глаза слезились. Красные щёки кусал холод. Она мчалась по улице, игнорируя всё вокруг. Тонула в собственных мыслях. Тонула в воде, в которой у неё руки судорогой сводило. Лёд треснул, и Ло никак не могла найти выемку, откуда можно было бы выбраться наружу и глотнуть тёплого-тёплого воздуха. Она точно захлебнётся и пойдёт на дно.