Профанация нашей юности

Гудение телефона. Оно возвращает в холодный класс, где пахло мелом и старыми страницами завалявшихся в шкафу книг. Никита отстраняется. Тоненькая ниточка слюны, потянувшаяся за приоткрытыми влажными губами, — единственное, что связывает их сейчас. Но и она рвётся. Лола дышит ему в грудь. Шумно, прерывисто. Его рука скользит по её щеке, едва касается горячей шеи и повисает вдоль тела. Лола ослабляет пальцы, отпуская запястье Никиты, и прижимает ладонь к горлу. В глаза не смотрят. Дышат друг в друга. Телефон в её сумке продолжает вибрировать. Никита выпрямляется. Бездумно проводит большим пальцем по нижней губе. Лола отмирает. Отводит руку, резко разворачивается и тянется к сумке. Прохладный чехол телефона приятно остужает подушечки пальцев. Пропущенный звонок. Мама. Сердце пропускает пару ударов. Она чувствует, как отнимаются руки, как надламываются колени. Как громко пульсирует вена на шее. И как жарко, невыносимо жарко здесь, в классе. Ей нужно выйти. Сейчас. Ло поворачивает голову и видит Никиту, стоящего у окна. Руки в карманах. Никакого напряжения на лице, никакой растерянности. Собранный, строгий, прямой. Она глубоко вздыхает и произносит: — Мне нужно уйти. Не отвечает ей. Не реагирует на её тихий голос. Продолжает пялиться в окно, медленно моргая. — Пока, — она закидывает сумку на плечо. — Я... напишу тебе. — Не стоит, — быстро реагирует Никита, не поворачиваясь. Лола приоткрывает рот. — Что… — Тебе, кажется, пора, — он склоняет голову, скользит ленивым взглядом по её лицу. Как будто её поймали где-то в подворотне, уложили на землю и избили ногами по почкам. Будто она прикрывала руками голову, лицо, но ей всё равно прилетело. Больно. Очень больно. И никуда ты не денешься, пока тебя так бьют. Сил хватает только на то, чтобы молча кивнуть и уйти. Сжимая зубы, губы. Сжимая пальцы на ремне сумки. Не реви. Не реви, г-спди, Лола, не надо, не смей реветь. Ты бы не смогла увернуться от самого болезненного удара. Ты же меньше. Ты слабее. Ты же не он. Так что прими его и терпи. Дыши ровно и терпи. Это как будто тебя хватанули за шиворот и поволокли по асфальту, а ты своей спиной собрал все стёкла и камни. Это как будто тебя бросили истекать кровью в переулке и давиться собственными слезамисоплямислюнями. Вот настолько это было больно, мерзко и унизительно.

***

Никита заглушил мотор и вздохнул, роняя голову на руль. Прикрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Такой нужной сейчас. Необходимой, как кислород. Помимо хронической усталости, которая преследовала его, наверное, уже лет пять, Никита чувствовал себя так, будто добровольно вошёл в клетку, где за ним с противным лязгом закрылась дверь. Сам приковал себя тугими наручниками к железным прутьям в углу. Сам позволил случиться вещам, которым абсолютно точно не было места в жизни. У него не было чёткого плана, которому он строго подчинялся, но у него были свои принципы и установки, помогающие держаться на плаву и не терять хватку. Она же пришла и одним своим присутствием, одним взглядом дала понять, что, да, можно ослабить хватку, уничтожить некоторые границы, опустить плечи, поднять руки, сдаться. И Никита почти искренне ненавидел её за это. Ненавидел её розовые пряди, которые терялись в мягком пуху выбеленных волос. Карандаш за ухом. Пальцы, унизанные кольцами. Спрятанные улыбки. Хмурое лицо. Хотя и понимал: ненависть — слишком сильное, раскалённое чувство, чтобы описать его отношение ко всему этому. Раздражение. Когда что-то идёт не по плану и летит в пропасть. Да, наверное, это было оно. Никита ещё цеплялся пальцами за кожаный руль, когда по стеклу постучали. Он вскинул голову. Мама довольно улыбалась и махала рукой. — Привет! — радостно сказала она, когда он опустил стекло. — Ты чего не заходишь в дом? — Уже иду. Взял телефон, застегнул куртку и вышел. Обнял маму и коротко чмокнул в щёку. — Выглядишь уставшим, — проговорила она, обнимая его за пояс. — Много работы, — отмахнулся Никита, подходя ближе к дому. Заметил в окне отца и махнул ему головой. Тот сдержанно улыбнулся и исчез. — Так похудел! — причитала мама, прижав ко рту кулак. — Заходил бы почаще домой! Нужно хорошо кушать, особенно, когда много работаешь. Никита стянул куртку и потянулся к крючку, чтобы повесить её. Но прежде. Замер, принюхиваясь. Ворот всё ещё пах ею. Так отдалённо, чуждо, непривычно. Он вспомнил, как горела её щека в том месте, где была его ладонь. И как нитка слюны потянулась за его губами, когда Кит медленно отстранился. — Я нормально питаюсь, мам, успокойся, — отстранённо промолвил он, снимая обувь. Мама печально вздохнула. Но уже через секунду на её лице расцвела широкая улыбка. Она скрылась на кухне и загремела чашками, ложками, тарелками. Никита прошёл в дом, попутно проверяя телефон на наличие новых уведомлений. Мама. Старый друг. Рабочий чат. Чёрт, он совсем забыл про репетиции к школьному мероприятию. Тяжёлый вздох вырвался из груди. Нужно написать Смирновой. Нужен график репетиций, который подходил бы им обоим. Нужно написать ей. Кит: [в понедельник нужно решить вопрос с репетициями. не опаздывай.] Заблокировал телефон и пошёл к отцу. На диване, развалившись и раскинув ноги и руки в разные стороны, валялся Серый. Он довольно заулыбался и вскочил, протягивая руку. — Выглядишь прям ну очень хреново, — от души сказал он. Никита растянул углы губ в стороны, имитируя улыбку. — Школа тебя доконает, брат, — заржал Серый. — Не выёбывайся, — Никита вырвал ладонь и упал на диван, устало потирая переносицу. — Папа где? — Ща придёт. Ты с ночёвкой? Никита безразлично пожал плечами. После такого тяжёлого дня хотелось только принять душ, выпить чего-то крепкого и завалиться спать. Но он обещал маме приехать, потому пришлось отложить отдых. — Как в универе дела? — спросил он и расставил ноги, съехав вниз и прижимаясь подбородком к ключице. — Отлично, — выразительно сказал Серый, сомкнув большой и указательный палец. — Желание отчислиться растёт в геометрической прогрессии. Никита усмехнулся. — Знакомо. — Дружище, ты спишь нормально вообще? — Серый сдвинул брови, рассматривая его лицо. У Никиты с детства был тяжёлый взгляд, который даже мама не всегда выносила. Опущенные веки и мешки под глазами. Врачи разводили руками, мол, тонкая кожа, особенности организма, но ничего серьёзного. Просто таким родился, таким вырос, таким остался. Уставшим, раздражённым, с лиловыми пятнами под глазами и нездоровой бледностью. И все к этому привыкли. Но сейчас даже Серый заметил, что Никита выглядит слишком болезненно. — Вообще нет, — честно ответил он, прекрасно зная, что больше Серый не станет задавать подобных вопросов. Психолог из него, мягко говоря, дерьмовый. — А. Ну, ты попробуй там поспать, говорят, помогает, — искренне порекомендовал парень. Никита посмотрел на него, как на говно. Вернулся отец. Тепло поприветствовал сына, крепко пожимая руку и заключая в объятия. Никита успел отвыкнуть от атмосферы родительского дома. От маминой суетливости, отцовских сериалов и громкого Сергея. От ужина по расписанию, своей холодной комнаты и от того, как шумит вытяжка на кухне, где мама печёт блины. Ему казалось, что он жил так всегда: в квартире, один, с приглушённым светом и гудящим холодильником. Спокойный, проверяющий тетради своих учеников ночью. Серый ввалился в его комнату без лишних слов, закрыл за собой дверь и улёгся на кровать, не отлипая от телефона. Никита проигнорировал его. Достал телефон и уставился в экран. Ло. Её имя навязчиво мелькало перед глазами каждый раз, когда он открывал вкладку с диалогами. Когда переписывался с друзьями, отвечал в рабочем чате. Когда бездумно листал ленту. Когда выключал телефон и оставлял его в стороне. Откровенная тупость. Что. К чему. Зачем. Для чего. Он с силой потёр лицо. — Ты такой загруженный, — невнятно пробормотал Серый. Никита дёрнул верхней губой. — Работы много. — М-м, — картинно удивился Серый, энергично тыкая пальцами по экрану телефона. — И как зовут работу? — У тебя амнезия? — Ох, шутник, — он хитро улыбнулся. — Ладно, сделаю вид, что поверил. Никита ничего не стал говорить. Ему тоже хотелось верить в то, что причиной его усталости, загруженности является только работа. Как жаль, что с некоторых пор приходилось врать даже себе. Он ещё раз открыл диалог и увидел, что Смирнова прочитала сообщение, но отвечать не стала. Вышла из сети и больше не заходила. Он не собирался ждать её ответа, главное, что она увидела и теперь знает. А весь оставшийся вечер Никита посвятил семье.

***

Взволнованный голос мамы в трубке и возможность снять хотя бы одну гирю, тянущую Ло на самое дно. С ней всё хорошо. Она жива. Она ждёт её дома. Она просит её вернуться, хотя бы на время, пока отчим на работе. Она плачет и говорит о том, как скучает и как сильно переживала все эти дни. Лола выпускает струйку дыма изо рта, задрав голову к серому небу. Крупные хлопья снега мягко ложатся на распущенные волосы, на плечи и колени, стянутые неплотным капроном. Скамейка возле её подъезда пустовала. Ло села на неё, чтобы перевести дух и закурить. Побыть одной. В тишине. Замереть в этом зимнем дне, поставить его на паузу. Забыться, уйти на дно, позволить ледяной воде сковать конечности, отнять органы. Лишь бы не вспоминать о его губах, которые так легко, почти невесомо коснулись её рта. Как язык, горячий, влажный, скользнул внутрь. Как Ло схватилась за Кита, чтобы не упасть. Потому что. Ей казалось, что она умирает. Она перестала слышать своё сердце, перестала дышать. Она растворялась в нём, задыхаясь. У неё не было времени представить, как всё это могло бы произойти. Лола просто хотела остаться с ним. Просто говорить, слышать, чувствовать, знать, что он может прийти, посидеть с ней, сколько угодно, пожалуйста, вот. Но он сам её поцеловал, сам коснулся сухой ладонью щеки. Она опустила ресницы и провела пальцами по скуле, обвела контур губ, линию челюсти. Поднесла сигарету ко рту и затянулась, не решаясь открыть глаза. Его здесь не было. Был ли он там, когда целовал её?.. — Боже, — Ло шмыгнула носом, затушила окурок и бросила его в урну. Схватила сумку и пошла домой. Мама сидела с ней на кухне, пока она ела. Улыбалась и пила чай, что-то рассказывала. Отвлечённое, не касаясь отчима, осторожно обходя «запретные» темы, которые могли бы ранить их. Лола слушала её и видела боль в светлых глазах. Неподъёмную печаль, которая осела в маме, медленно поедая её. И что она, Ло, могла сделать? Как могла помочь человеку, который потерял любовь, который терпит больного на всю голову мужа, которая боится за дочь? — Тебе его не хватает? — вопрос вырвался из неё прежде, чем она успела сообразить. Улыбка ускользнула. Мама смяла губы и дёрнула плечом, теребя ярлычок от чайного пакетика. — Наверное. — Я плохо его помню, — Лола гоняла по тарелке горошинки. — Неудивительно. Ты была ребёнком. Да ты и есть…ребёнок, — как-то слишком грустно промолвила она и низко склонила голову. Лола замерла с вилкой в руках. — Как ты это допустила? — прошептала. Голос резко сел, будто кто-то выкрутил звук до минимума. Мама подняла затравленный взгляд. — Я думала, он меня любит. — Он монстр. — Он не был таким, — она всегда защищала отчима. Всегда выгораживала его, старалась вспомнить всё самое хорошее, что он сказал, сделал, мол, вот, дочь, смотри, вчера он не ударил меня, а сегодня даже улыбнулся. Лола разжала пальцы, и вилка с громким звоном упала в тарелку. Мама едва заметно дёрнулась. — Невозможно любить такого человека, мам. Ты же не любишь его, — она склонила голову набок и поморщилась, ссутулившись. Мама открыла рот, но затем просто растянула губы в улыбке. Искусственная, вымученная улыбка, которой она одаривала Лолу каждый день. Улыбка: всёбудетхорошо. Улыбка: явпорядке. И Лолу прорвало. Она поджала плечи, обхватила себя руками и выползла из-за стола, глотая задушенный всхлип. Мама хотела пойти за ней, но Ло остановила её взмахом руки и ушла. Закрылась в ванной, сползла вниз по двери и прикусила костяшки пальцев, чтобы не зарыдать в голос. Хотелось бежать. Хотелось разбить себе лицо, разбить ему лицо, натянуть ботинки и, не завязывая шнурки, бежать до кровавых хрипов в горле. Ничего не в порядке. Никогда не было. Телефон в кармане протяжно завибрировал. Лола вытянула его из кармана, безостановочно всхлипывая и смаргивая слёзы, чтобы картинка перед глазами хоть немного прояснилась. Кит: [в понедельник нужно решить вопрос с репетициями. не опаздывай.] Ло отложила телефон и обняла себя за колени, раскачиваясь. Она не в порядке.

***

Она не была в порядке. Я видел это по её красным глазам. Определял это по тому, как она была одета, как собирала волосы и наносила макияж. Из девушки, которая истерически смеялась, хватаясь за меня, чтобы не упасть, Лола превращалась в девочку, которая много плакала и много думала. Мне не казалось это странным. Я знал, что её отчим — больной ублюдок, избивающий мать, что наш учитель — это её интернет-друг, к которому она привязалась и теперь не могла так просто распороть эту связь. Я знал, что в этом году мы сдаём экзамены и как сильно Ло переживает, ведь от этого зависело её будущее. Я знал её всю целиком, наизусть. Но в то же время я не знал ровным счётом ничего. О чём она думала, выкуривая вторую сигарету и водя пальцем по блёсткам на своей ладони? Чего Ло хотела, когда молча смотрела на меня дольше десяти секунд? Когда тащила меня в пекарню и просила сидеть с ней, пока она пишет сочинения для Н.Л.? Я. Не. Знал. — Поехали ко мне? Закажем вку-усной еды, посмотрим сериал. Лола посмотрела на меня поверх своей толстенной книжки и на секунду задумалась. — У меня через, — глянула на громадные настенные часы, — минуту занятия. — У Львовича? — Да. — М. Ладно, понял. Мы сидели на мягких диванчиках в холле. Ло, сложив ноги мне на колени, читала какой-то роман, я же просто залипал в телефоне. Она скинула ноги на пол и придвинулась ближе. Толстенная книжка оказалась зажата между коленями. Ло смотрела в никуда, будто размышляя, что бы такого мне сказать. — Ты не опаздываешь? — Опаздываю, — с удовольствием подтвердила она. — Или тебе всё можно? — с улыбкой спросил я, пихая её локтем. Лола усмехнулась. Убрала книжку в сумку и встала, поправляя юбку. — Если не вернусь живой, запомни меня красивой. И прикольной. — Самой прикольной, — торжественно поклялся я, положа руку на грудь. — Отлично. Теперь мне легче, — она кивнула. — Эти пальцы ещё не знают, что их ждёт. — То есть вот настолько хорошо проходят ваши занятия, — я кинул многозначительный взгляд на её руки. Лола закатила глаза и загнула все пальцы, кроме среднего. — Пианино, дурак. Клавиши, музыка, — она начала отдаляться от меня. — Сраные репетиции, которые никому из нас не нужны. — Вот как, — хмыкнул я. Кажется, про это она мне ничего не рассказывала. — Не забудь потом рассказать, как всё прошло. И как ты вообще к этому пришла. Лола отвесила шутливый реверанс и развернулась, чтобы уйти. На ходу она обернулась через плечо, и я уловил плохо скрываемую тоску в карих глазах, но больше ничего не сказал и не сделал.