Профанация нашей юности

Его пальцы. Пальцы пианиста. Длинные, костлявые, с аккуратными короткими ногтями. Легко, невесомо касаются клавиш, плавают по ним, извлекая мягкую тихую мелодию. Его взгляд. Сосредоточенный, серьёзный. Сведённые к переносице брови, напряжённые крылья носа. Сжатые челюсти. Он весь. Сложный механизм. Загадочный, закрытый, скрытый от глаз. Далёкий. Холодный, как декабрьское утро, когда только-только выходишь из подъезда и тут же покрываешься мурашками, резко вдыхая морозный воздух. Тёмный. Лола смотрела в потолок, развалившись на мягких креслах в актовом зале и положив руки на живот. Ноги свесила с краю, виском прижалась к бархатистой спинке сидения. Слушала, как Никита импровизирует, иногда останавливается, чтобы полистать ноты, размять спину. Ткнуться лбом в крышку пианино и застыть. Она и не ждала от себя какого-то внезапного прозрения. Её пальцы не касались клавиш чёртову вечность. Она растеряла почти всю базу. Она ненавидела этот музыкальный инструмент. Ненавидела воспоминания из музыкальной школы, своего тупого преподавателя, который лупил по рукам, если ты сбивался или делал что-то не то. Ло помнила, как роняла слёзы, гипнотизируя взглядом папку с нотами. Как психовала и убегала из класса, потому что у неё всегда плохо получалось играть. Но мама всегда любила живую музыку. Всегда любила классику. И хотела привить эту любовь и Лоле. Но девочка упорно отворачивалась, закатывала истерики и просила скорее забрать её из музыкальной школы. Жаль, что мама редко слушала дочь и всегда делала всё так, как ей казалось правильно. — Я же говорила, что всё плохо. Ты меня переоценил, — устало вздохнула Ло, всё ещё глядя в потолок. Он промолчал. Только сел ровнее. — Зря тратишь время. Было бы меньше проблем, если бы побегал по школе, как ты сам выразился, и поискал ученика, который умеет играть. — Ясно, — Никита осторожно закрыл крышку пианино и сел боком, чтобы видеть её профиль. Лола нахмурилась и повернула голову к нему. — Что? — Если всю жизнь лежать и смотреть в потолок, — он оббежал её быстрым взглядом, — можно пропустить много всего интересного. Она сузила глаза. — Я не всю жизнь лежу и смотрю в потолок. Что за… — скинула ноги на пол, выпрямилась, оправляя чуть задравшуюся юбку, — бред. Никита смотрел на неё без всякого интереса. С таким лицом люди ходят по улицам. Когда ни о чём не думают. Когда просто существуют до тех пор, пока кто-то не заставит их вынуть эмоции наружу. — Всё ведь наверняка было в твоих руках. Ты могла бы стать неплохой пианисткой. Что не так? Они сидели достаточно далеко друг от друга, но Ло уловила в его голосе и взгляде искренний интерес. — Да то, что я этого не хочу. И я об этом уже говорила. Никита выгнул губы подковой, запрокинул голову, демонстрируя кадыкастую бледную шею с голубой нитью вены. — И не поспоришь, — как будто сам себе сказал он. — А ты поспорил со мной. И притащил сюда, — её голос звучал скорее замученно, чем недовольно. — Я тебя не держу, — Кит резко уронил голову, ввинчиваясь в девушку взглядом. — Ты знаешь, где находится выход. Лола не шевелилась. Смотрела на него очень долго, чуть сведя брови и втянув нижнюю губу в рот. Просто наблюдала, как он медленно отворачивается от неё, как опускает рукава рубашки и застёгивает пуговицы. Тянется к пиджаку, брошенному на край высокой сцены. Холодный. Тёмный. Неужели это тот же самый человек, что был тогда в классе и сам поцеловал её? Никита вдруг резко прервался, выпустил из пальцев галстук и обернулся через плечо. — Не знаешь? Лола недоумённо уставилась на него. — Где выход, — коротко пояснил он и поправил ворот рубашки. Она склонила голову, приподнимая брови. — Тебе показать? — язвительно спросила Ло, приподнимаясь. Она могла поклясться, что уловила тень слабой улыбки. Что он за человек? — За языком следить так и не научилась, — Никита обречённо покачал головой, дёргая углом рта. — Ты же не следишь, — вырвалось. Так тихо, безропотно. Так же невесомо, как его пальцы скользили по клавишам пианино. Вырвалось, коснулось его ушей, заставило посмотреть на неё будто под другим углом, под другим ракурсом. Зацепиться за большие карие глаза и тёмные ресницы. Лола испугалась. Его реакции, которая могла последовать незамедлительно. Она молилась, чтобы он не понял, о чём она. Но это же Кит. Однако вместо нотаций, оскорблений или лютого холода, он на выдохе выдал тихое, вычищенное от грязи: — И не поспоришь. Пытаться понять, что творится в его голове, намного сложнее, чем снова заставить себя сесть за пианино. Почему ты не ушла? Он тебя не держит, ты знаешь, где, блин, выход. Почему. Ты. Не ушла. Лола покорно шла за ним, обхватив себя руками и глядя на то, как виднеются его лодыжки при ходьбе, когда штанины чуть задираются. Они никогда не шли рядом, она всегда плелась где-то сзади. Так, наверное, было легче им обоим. Или только ей. Почему ты не ушла? Я не знаю. — Чёртов юбилей, — он кинул связку ключей на стол и провёл ладонями по бритым вискам. — У тебя юбилей? — без всякого энтузиазма спросила Ло, подходя к парте, где оставила сумку. — У твоей школы юбилей, — на автомате ответил Никита и только сейчас понял, что она это не серьёзно. Зачем-то повернулся к ней. Лола стянула резинку и позволила волосам пышной волной упасть на плечи. Пальцы заправили передние пряди за уши. Она поймала его заинтересованный взгляд и уронила руки. — Что? — Ничего. Что насчёт репетиций… тебе удобно после занятий оставаться? — Это поздно, — она неуютно поёжилась, вспоминая отчима. Никита вздохнул, складывая руки на груди. — Поздно. Почему? Репетиции занимают не так много времени. — Ты спросил, удобно ли мне, я ответила, что нет, — парировала Ло. Ответ его не устроил. Она видела это по его глазам. По его расслабленному рту. Он как будто готовился вывести что-то обидное, что-то, что для него — пустота, а для неё — колющая боль в области сердца. — Почему ты не ушла? Лола не ожидала услышать этот вопрос вживую. Ещё и его голосом. Так странно. Хотелось попросить его повторить, чтобы убедиться, что у неё не едет крыша. Было бы здорово, если бы она нашла ответ на этот вопрос до того, как Кит его озвучил. Пожала плечами. Отвела взгляд. — Почему не отказался от затеи учить меня всему? — Перестань, — отмахнулся Никита, недовольно хмуря брови. — Не прибедняйся. Всё не так плохо. Просто нужно время. А ты не хочешь давать его ни себе, ни мне. — Почему не отказался от затеи учить меня дополнительно? Готовить к литературе, — уточнила Ло, игнорируя его слова. Она сознавала, как тупо и неправильно это звучит. Как по-детски. И знала ответ на свой вопрос: потому что он преподаватель. К тому же новый. Ему не хотелось начинать учебный год с чего-то плохого. Он согласился ей помочь, потому что это его работа. И никакого скрытого смысла здесь нет. — Смирнова, — похоже, Никита воспринял серьёзно этот вопрос. Он покачал головой. Усмехнулся. Как-то тоскливо, что ли. Лоле захотелось подлететь к нему и закрыть рот ладонью, чтобы не слышать, что он скажет следом. — Неужели ты думала, что что-то изменится? Ощущение, будто желудок схватывает что-то изнутри. Тяжёлая, грубая рука с твёрдыми пальцами превращает органы в фарш. Неприятно. Съеденная на завтрак яичница просится наружу. Дрожащие губы мнутся в злой усмешке. Лола часто моргает. — Нет, конечно, — честно промолвила она, незаметно царапая кожаный ремень сумки. Никита очень глубоко вздохнул и закрыл рот ладонью. — Просто всё это казалось… — она запнулась, стоило ей напороться на его взгляд. Впервые он не был серьёзным, злым, раздражённым, холодным. Впервые он был здесь, с ней. Ждал, что Ло скажет. А она обо всём забывает. Моментально. И от этого становится плохо и страшно. Очень-очень страшно. Как будто сейчас случится что-то непоправимое. Или уже случилось. — Я всё понимаю, — это совсем не то, что Лола хотела сказать ему. Но это то, что он хочет услышать. А она так боится потерять его здесь, в этом диалоге. — Даже больше, чем ты можешь себе представить. Он вскинул брови. — Сомневаюсь. Но. Ладно, — теряется. Так легко теряется в потоке её слов, фраз. Секунда, слабая вспышка — и снова холод. — Реши что-нибудь со своим временем и напиши вечером, чтобы я примерно хотя бы сориентировался. Лола кивнула. Страх никуда не уходит. Он следует за ней, когда Ло плетётся по коридору. Когда идёт в раздевалку. Когда натягивает куртку, толкая дверь плечом и крепко держа телефон в руке. Страх наступает ей на пятки, обгоняет, окутывает с ног до головы и мёртвой хваткой цепляется за желудок. Хочется хорошенько проблеваться, чтобы наконец отпустило. И почему ты не ушла?

***

— Я уже говорил, что мне важны именно ваши мысли, а не то, что пылится на разных сайтах в интернете, — Никита убрал всё с доски, оставляя только дату, вытер пальцы о влажную салфетку и сел за стол. — Но я также не могу выезжать за рамки нашей программы. За окном валил снег. Лола, ссутулившись, решала пробные варианты по литературе, крутила кольца на пальцах и почти не слушала Н.Л. — И всё же давать вам какую-то свободу действий необходимо, потому я и попросил вас подготовить к этому уроку ваше любимое стихотворение тех поэтов, биографию которых мы уже изучили, — он открыл журнал. — Заметьте, я даже не заставлял вас учить их. Так что надеюсь, что к уроку готовы все. — Просто чтение вслух? — подал голос с задних парт Глеб. — Не просто чтение. Выразительное чтение. Заставьте поверить, что это действительно ваше любимое стихотворение. — Ну а если нет любимого? — Значит надо было выбрать то, что могло бы стать любимым, разбирайся вы в искусстве, — Никита пробежался взглядом по списку. — А выйти можно? — широко улыбался Глеб, откинувшись на спинку стула. Н.Л. даже не посмотрел на него. — Надеюсь, пойдёшь репетировать у зеркала. А как вернёшься, не спеши садиться за парту. Мы будем ждать тебя у доски. Глеб негромко фыркнул и вышел из класса. Все притихли. Задание казалось простым. Даже учить ничего не пришлось. Но желающих прочесть то, что трогало их на уровне внутренних органов, оказалось совсем мало. Никиту это вообще не волновало. Лола закрыла сборник и отложила ручку. Это домашнее задание она и не выполнила. Не из-за того, что Кит — козёл, а просто… подумала, что он не станет вызывать их к доске, как первоклассников. И надеялась, что до неё очередь так и не дойдёт. Всего урока не хватит, чтобы опросить целый класс. А у неё оценок достаточно, да и вообще… — Смирнова, — ровно произнёс Н.Л., крутя ручку в пальцах. Лола замерла, прикусив щёку изнутри. У кого-то на столах лежали открытые книги, готовые распечатки с ярко выделенными строчками. У неё на столе лежал сборник для подготовки к экзамену и чёрная ручка. Она подняла голову. Почти все смотрели на неё. Кроме, конечно, Кита. — С телефона можно? — спросила Лола. — Можно. Она упёрлась ладонями в парту и поднялась. Достала из кармана сарафана телефон и разблокировала его, медленно шагая к доске. Тишина, к которой Ло не привыкла. Взгляды, обращённые к ней. Она могла представить, чего ей стоит эта выходка. Его презрения, злости, выгнутой верхней губы, плохой оценки, выговора. Чего угодно. Но не могла отказать себе в этом. Ло открыла их диалог. Прочистила горло и начала читать: — Всё, что похоже на сказку, быстро кончается… Никита нахмурился. А Лола продолжила читать. С выражением, как он и хотел. Никто ничего не понимал. Никто из них ничего и не знал, чтобы уловить хотя бы конец этой тонкой хрупкой нити. Только Ло знала. И, конечно, её Кит. И он всё понял. Всё вспомнил. Боковым зрением она заметила, как он напрягся и выпрямился. — Смирнова, это не то, — предупреждающий тон. А Лола не замолкала. Читала так, как будто от этого зависела её дальнейшая судьба. Вероятно, так оно и было. — Стоп. Это не по теме урока, хватит, — стальные нотки прорезали спокойный голос. — Я хочу продолжить, — она повернулась к нему, сжимая подрагивающими пальцами телефон. — Я сказал: хватит. Неуютная тишина. Страшная тишина. Бешено колотящееся сердце где-то в горле. Он не смотрит на неё. И Лолу это злит. Она поворачивается к классу и продолжает: — Всё кончается, только сердце моё не кончается. Как колыбель, всё качается и качается над обрывом, где солнце… — Смирнова. — …кончается к вечеру. Я люблю тебя, больше сказать… — Оля! Она вздрагивает. Его ладонь, грохнувшая по краю стола. Его крик. Её имя. Нет. Так нельзя. Всё вокруг становится мутным, неясным. Никита плывёт из-за слёз, которые застыли в глазах. Её одноклассники, ошарашенные, смотрели то на девушку, то на Н.Л. Лола прерывисто вздыхает. — Я Лола, — как сквозь толщу воды. Как сквозь лёд, который невозможно пробить. — Сядь на место, — как будто не было этого крика, разорвавшего барабанные перепонки и заставившего её сердце переломать все рёбра. Она блокирует телефон и повторяет: — Лола. А потом подрывается к своей парте, скидывает все вещи в сумку и несётся к двери. Чувствует удивлённые взгляды одноклассников на себе. Знает, что он не смотрит, что старательно делает вид, будто не повышал голос. Будто её не существует, этой маленькой девочки, которая только что сорвала урок. Её имя вспарывает сознание, змейкой елозит по давно зажившим ранам. Она и забыла, что Оля вообще существует. Что кто-то знает о ней, кто-то помнит, что, да, была такая девочка. В школьном журнале. В паспорте с фотографией четырнадцатилетней крохи. Школьный коридор летит навстречу. Лола притормозила возле актового зала и присела на корточки под подоконником, скидывая с плеча тяжёлую сумку. Начала тереть глаза от слёз. Убирать с подбородка щекочущую влагу. — Лола? — Глеб наклонился, подходя ближе. — Ты чего? Ты же вроде была на уроке. Она шмыгнула носом и покачала головой, мол, ничего, порядок. — Э-э. Точно нормально? Позвать кого-нибудь? Медсестру там? — Не надо, Глеб, — уставшим голосом попросила она, роняя руки на колени. — Окей, не буду, — он осмотрел её и зачем-то присел рядом. — Львович выгнал с урока? — Сама ушла, — Ло натянула рукава водолазки на ладони и опустилась на пол, вытягивая ноги. — Ого. Смело, — Глеб присвистнул. — А я к уроку не готов. Ходил курить. Холодно, пиздец. Лола ничего ему не сказала. Эхо их голосов разносилось по всему холлу. — До конца урока десять минут. Я сяду? — ему не нужен был её ответ, чтобы устроить свою задницу недалеко от Ло и так же вытянуть ноги. — Тоже не готова к уроку? — Ему не понравился мой выбор, — вяло отозвалась Лола, прислонившись затылком к стене. — Ему вообще ничего не нравится, — усмехнулся Глеб и убрал руки в карманы штанов. Лола перекатила голову в его сторону. Глеб сухо шмыгнул носом, пятернёй зачесал волосы назад и достал телефон. — Показать тебе кое-что? Недавно наткнулся. Он всегда спрашивал и никогда не дожидался ответа. Они ему не нужны, чтобы сделать то, что он хочет, Лола знала об этом, и это именно то, что так сильно отворачивало её от него. — Смотри, — Глеб придвинулся ближе, касаясь плечом её плеча, и показал фотографию. Лола склонилась над телефон, рассматривая старую фотокарточку. Начальная школа. Общий снимок. Мелкая она с гигантским бантом сбоку, широченной улыбкой и горящими глазами. Каштановые волосы собраны в пышный хвост. И Глеб, маленький симпатичный мальчик, показывающий большой палец. Ло улыбнулась, бегая глазами по другим одноклассникам. Некоторые из них ушли после девятого класса и остались в памяти всего лишь подростками. Некоторые остались здесь и выросли вместе с ней. — Мы такие другие, — произнесла она и снова прижалась к стене. Глеб убрал телефон, но отодвигаться не стал. — Есть такое, — усмехнулся он. Они помолчали. Лола рассматривала свои кеды, Глеб крутил в руке телефон, надув губы. — Что за стихотворение ты выбрала? — Да так…не по теме вообще. Из интернета. — Прочитать можно? Сейчас без её ответа он ничего не мог сделать, и Лола впервые рядом с ним почувствовала себя защищённой. Она помотала головой. Ей не хотелось разделять с кем-то ещё эти строки. Не хотелось делиться. Хотя она только что позволила себе эту слабость перед всем классом, но даже в эти минуты ей казалось, что кроме Кита её никто не слушает. — Окей, понял, — он поднял руки, сдаваясь. — Глеб, — Ло перекинула ремешок сумки через плечо, но подниматься пока не стала, — прикроешь меня на остальных уроках? Скажи, что я плохо себя чувствую и домой пошла. — Без проблем, — просто кивнул головой юноша, выгибая губы. — И если встретишь Мишу, передай ему то же самое, — она посмотрела время на телефоне и встала, отряхивая подол сарафана от пыли. — Вы встречаетесь? Вопрос, так легко озвученный Глебом, заставил Лолу поморщиться. — Нет. — Ладно, — ни облегчения, ни обиды или ещё чего. Просто любопытство. — Я видел, как вы тогда поднялись на второй этаж и закрылись в комнате. Подумал, что вы вместе. И потом смотрю…вы ржёте. Что-то говорите друг другу. Ты у него на коленях лежала. Такая…уставшая. Заёбанная. А он по волосам тебя гладил. — Да, я помню, — в тот день она рассказала Мише об отце. — Вот мне и показалось, что вы вместе, — беззаботно пожал плечами Глеб. — Мы с Мишей… Он мой лучший друг. Всегда им был. И всегда будет. — Понял, — улыбнулся юноша, качнув головой. — Просто было интересно. Про вас разное болтают. Лола усмехнулась. Пронзительно громко прозвенел звонок. Глеб нехотя поднялся на ноги. — Передашь учителям, да? Только не забудь, пожалуйста. — Да не забуду, беги. Лола улыбнулась ему и пальцами коснулась плеча. После чего сразу ушла, не оборачиваясь. Глеб, поджав губы, проводил её одними глазами до тех пор, пока она не скрылась на лестнице, и медленно пошёл к классу Н.Л., чтобы забрать свои вещи.